Глеб Дибернин – Предательница (страница 6)

Она закрыла лицо руками, сжимая их так, будто могла зажать всю эту невозможность внутри.

– Чёрт… Чёрт, чёрт… – прошептала она, голос тихий, почти трещащий.

Внутри зашевелилась предательница, но теперь не мурлыкая, а с тревогой, потому что даже она вдруг испугалась того, что произошло.

Алёна взяла телефон. Написала сообщение: «Нам надо поговорить». И не отправила. Мысли кружились, как буря: удалить, закрыть, забыть.

Она встала и прошла в туалет, закрылась там, глядя на своё отражение в зеркале.

– Кто ты теперь? – спросила она. – Женщина? Любовница? Глупая? Одинокая?

Ответа не было. Лишь отражение с напряжёнными глазами смотрело на неё, почти чужое, как будто пыталось удержать остатки контроля.

Она вернулась на рабочее место, села, открыла новый документ. Назвала файл: «Оправдания не случилось». Пальцы дрожали над клавиатурой. Она написала:

"Когда ты даёшь себе право на слабость, ты не становишься свободной. Ты просто сдаёшь себя на время, а потом возвращаешься пустая. И плачешь не потому, что было плохо. А потому, что было хорошо… но не твоё."

Алёна закрыла документ, не сохранив. Также как она закрыла и ту ночь. Как и всё, что могла бы назвать началом.

Она села, опершись лицом на ладони, и впервые позволила себе признать: предательница внутри не ушла, она наблюдала, ждала и тихо улыбалась. И Алёна знала, что это ещё не конец. Это только начало того, что будет с ней дальше.

На следующее утро его не было в офисе. Ни в коридоре, ни в кабинете, ни даже в тоне писем и переписок.

Никаких «Алексей Владимирович сказал…». Никаких совещаний, никаких беглых взглядов через стекло, ни одного его привычного, ровного присутствия. Алёна сначала не поверила. Она проверила общий календарь. Пусто.

Сначала она думала: может, ошибка, может, опоздание. Потом зашла к секретарю.

– Алексей Владимирович в отпуске? – спросила она ровным голосом, но внутри всё дрожало.

Секретарь, молоденькая Лена, пожала плечами:

– Насколько я знаю, уехал по личным обстоятельствам. Сказали – на неопределённый срок. Возможно, перевод, но ничего официального пока не поступало. Странно, да?

Алёна делала вид, что ей всё равно, что она просто уточняет, как редактор, как менеджер. Но внутри была пустота.

Никакой драмы. Просто тишина. Резкая, тяжёлая, глухая.

Никаких объяснений. Никаких слов. Никакого «Это была ошибка», «Ты мне нравишься», «Я не могу» – ничего.

Он исчез, как будто вырезали фрагмент из фильма. Без следа, без финала, без намёка, что он когда-либо существовал для неё как часть её жизни.

Алёна провела весь день на автопилоте. Руки печатали, глаза читали, голова молчала. Она видела тексты, исправляла ошибки, подписывала документы, но ничто не доходило до сознания. Всё происходило как в тумане.

Вечером она подошла к зеркалу. Снова. Долго смотрела на себя без выражения.

– Ну что, – прошептала она, – ещё один.

Вздох. Долгий, горький, почти ощутимый как тяжесть на груди.

– Ты снова думала, что он особенный, а он просто умный трус, – произнесла внутренняя предательница тихо, без злобы.

Предательница внутри была тихой. Она не винила, не плакала, не шептала. Она просто лежала под одеялом раненая, уставшая, но не умершая. Она взяла тайм-аут от эмоций, от себя самой, от всего, что могло ранить снова.

Алёна подошла к окну и открыла створку. Осенний ветер врезался в лицо, пахло дождём и мокрой листвой. Всё казалось слишком настоящим, слишком живым.

– Я же говорила себе никогда, – сказала она в пустоту, голос тихий, но твёрдый. – И всё равно шагнула.

Она улыбнулась. Не радостно. Не отчаянно. Просто по-человечески.

– А значит, я всё ещё жива, и я всё ещё чувствую.

Она закрыла окно, выключила свет в кабинете, сделала глубокий вдох, выпрямилась и вышла из офиса. Снова одна, но с ощущением, что мир всё ещё существует, что внутри неё ещё что-то горит, что-то, что не потухло.

Глава 3. Скрипач

Звук родился не со сцены. Он словно прокрался тонкой линией, чуть уловимой вибрацией, похожей на нервный вдох перед признанием. Сначала он был одинокий, почти болезненный, потом дрожащий, как жила на виске. И уже через секунду звук превратился в целый мир.

Алёна сидела во втором ряду, сжав колени вместе, и сложив пальцы рук в замок на коленях. Свет приглушён, зал тёмный, воздух пахнет бархатом и терпким ожиданием. Она не знала, зачем пришла. Просто было приглашение от подруги и вечер, который не хотелось делить с собой.

И вот зазвучала скрипка, и всё стало по-другому. Он вышел тихо, как будто случайно. Высокий, худой, в чёрной сорочке и с расстёгнутым верхом воротника. Волосы чуть вьются, пальцы длинные, как у пианиста, но в руках была скрипка.

По ее виду это был старый инструмент, почти винтажный. От лака пахло болью и временем. Её гриф тёмный, как ночь после ссоры, а смычок, будто продолжение его руки.

Когда он провёл по струнам впервые, зал не затаил дыхание. Он его потерял. Потому что звук был не просто красив. Он был… откровением.

Алёна сидела зачарованная, не моргая. Каждая нота, как прикосновение. Нет, не к телу, а к нервам. Музыка проникала под кожу и успокаивала. Он не играл, он исповедовался. Скрипка дрожала, жаловалась, стонала, потом молила, потом прощала. Звук касался её кожи, её внутренностей, её низа живота.

– Господи, – прошептала она, – кто ты?

Зал был полон, но она была одна. И он был один. Он стоял на сцене, глядя вниз. Не в её сторону, а куда-то в пустоту, но всё равно он смотрел на нее. Она была уверена. В этом было что-то потустороннее.

Он остановился на одной ноте, не закончил. Просто он позволил звуку медленно умереть, и это было сексуальнее, чем крик.

Алёна выдохнула. Руки дрожали. Она впервые за долгое время почувствовала чистое желание без драм, без вины, без морали. Только звук, от которого замирало сердце. И тело, которое знало: вот – он. Музыкант, чьи пальцы знают, как прикасаться.

Предательница проснулась, не как зверь, а как мелодия. Она не требовала, она слушала и звала туда, где боль звучит красиво.

Аплодисменты были долгими, благодарными. Люди хлопали с замиранием, не глядя друг на друга, как будто боялись разрушить хрупкое послевкусие. Алёна не аплодировала. Она просто сидела, словно её держала скрипка за запястья, не позволяя двинуться.

Её глаза были прикованы к нему. Он глубоко поклонился, почти театрально, но без позы. Затем он поднял голову и остановился.

Их взгляды встретились. Это было не как молния, без вспышки. Скорее, как осторожное, проверяющее прикосновение через ткань.

Он не отвёл взгляд. Это была долгая секунда. И на этой секунде всё изменилось. Зал гремел аплодисментами, но внутри Алёны стало очень тихо, даже слишком. Как будто он заглянул внутрь неё, увидел, что там горит, и вместо того чтобы уйти остался рядом.

Она слегка наклонила голову, будто приветствуя или принимая вызов. Он чуть приподнял бровь, едва заметно. На его лице была улыбка, которую невозможно сыграть.

Он ушёл за кулисы. Алёна осталась. Минуты две она просто сидела, потом медленно встала, пошла не к выходу, а направо к служебной лестнице. Той, которую раньше она не замечала, но сегодня увидела.

Пусть там стоит охрана. Пусть ей туда нельзя. Пусть это все выглядит глупо, но её тело уже знало маршрут. Оно шло не от разума, от той самой части внутри, что слушала музыку не ушами.

На втором этаже был боковой коридор. В нём были полумрак, зелёная лампа, табличка «Гримерные». Внос ударила смесь запаховов: лака, пыли, парфюма и чуть-чуть дерева.

Она остановилась. Дверь приоткрылась.

– Я надеялся, что вы придёте, – сказал он.

Голос был бархатный, усталый. Он стоял, облокотившись на дверной косяк. Волосы были растрёпаны. Скрипка в кофре, пальцы ещё в напряжении, как будто не отпустили музыку до конца.

– А если бы не пришла? – спросила она.

– Тогда бы я подумал, что сцена врёт, а я всегда ей верил.

Он отступил, открыл дверь шире. Алёна вошла.

За порогом было не гримерное помещение, а притихший остров желания.

Гримерка была не той, какими их показывают в фильмах. Здесь не было ламп по зеркалу, шампанского, толп ассистентов и гор одежды. Только тёплый свет одной лампы, пара стульев, кофр от скрипки на табурете и… он.

Он настоящий, без маски, без сцены, в паузе между музыкой и молчанием.

– Я Илья, – сказал он, подавая руку. – Иногда кажусь молчаливым, но это не из высокомерия. Это потому что слова звучат реже, чем музыка.

Алёна сжала его ладонь. Она была горячей, как будто он до сих пор держал смычок.

– Алёна, – ответила она. – Я не разбираюсь в нотах. Но то, что вы играли… это было не просто красиво.

– Оно и не должно быть красиво, – мягко сказал он. – Оно должно быть правдой. Музыка это боль, которую нельзя рассказать иначе.