Глеб Дибернин – Переговорщики – мир по-нашему (страница 11)

Алекс подсунул конфетти – “чтобы красиво на срезе”.

Ингрид что-то подозревала.

– Надеюсь, все положили ровно то, что заявляли, – сказала она, начиная замешивать тесто.

– Да-да! – хором ответили все, делая вид, что не прикасаются к контрабандной паприке.

Пирог был отправлен в печь.

40 минут ожидания. Все сидели, как студенты перед экзаменом. Даже самовар отошёл от стола, будто не хотел нести ответственность.

Пирог вздулся. Подрумянился. Выглядел… мощно.

– Это же дипломатическая булка века, – прошептал Алекс.

Пирог вынули. Поставили на стол. Разрезали.

И тут все увидели:

– внутри он был фиолетового цвета;

– с запахом, напоминающим одновременно борщ, рыбу, ваниль и… аэрозоль;

– с текстурой, как у переваренного манго;

– и послевкусием, которое лучше не анализировать.

– Ну… это… уникально, – дипломатично сказала Ингрид, отламывая микроскопический кусочек.

Первым рискнул Геннадий. Он взял, пожевал… и замер. Потом Степан. Потом Янек. Потом Тамара.

Реакции были одинаковыми:

– выражение лица, как у ребёнка, которому вместо мороженого дали горячую селёдку;

– внутренний монолог: «Я не признаю, что это невкусно, потому что вложил туда душу.»

– попытка запить чаем, но чай стал сладко-солёным от испарений пирога.

Только Алекс был счастлив. Он сказал:

– Это гениально. Это как метафора! Пирог, в который все вложили себя, стал… слишком собой. Он перестал быть пирогом. Он – декларация!

Тамара вздохнула:

– Раньше всё проще было. Вареники. Борщ. Чай. А теперь – символы, формы, философия…

– Символизм съедобного – главный тренд дипломатии, – вставила Ингрид. – И пусть пирог несъедобен, зато он подписан всеми сердцами.

Олег обвёл глазами стол и заметил:

– Знаете, а ведь это лучше любого протокола. Мы впервые все сделали что-то вместе. Пусть ужасное – но вместе.

– И это уже шаг к миру, – согласился Янек.

Пирог отправили в холодильник. В знак того, что даже самые спорные идеи можно… ну, хотя бы охладить.

На последней странице отчёта Ингрид написала:

«Мир – это пирог, испечённый на сомнительном тесте, но с честным желанием накормить».

Глава 4: Переводчики, проблемы и полиглоты

– Коллеги, предлагаю перейти к утверждению параграфов соглашения, – торжественно произнесла Ингрид Свенссон, раскрыв увесистую папку с надписью: «Предфинальные финальности».

Геннадий Петрович, уже потягивая компот из сушёных яблок, отозвался:

– Давайте. Я вчера допоздна редактировал. Там теперь всё чётко, логично и с формулой энергетической обнимки.

– Отлично. Тогда начнём с абзаца про «взаимное уважение национального суверенитета»… – начала Ингрид, глядя на шведский перевод.

– Стоп. – вмешался Степан Васильевич, вцепившись глазами в украинскую версию. – Тут написано: «Степан Васильевич искренне поддерживает расширение НАТО до самой кухни».

Мгновенная тишина. Только швейцарский бармен случайно уронил ложку.

– Этого я не говорил! – завопил Степан. – Я говорил, что у нас кухня широкая, но не настолько!

– А у меня, – пробормотал Геннадий, заглядывая в русскую версию, – написано: «Геннадий Петрович признаёт борщ украинским и отказывается от всех претензий».

– Это что за клевета? Я такого даже в шутку не произносил!

Ингрид молча пролистала документы и побледнела.

– Уважаемые… у нас три версии протокола, и все – разные.

– А кто переводил? – сурово спросил Янек. – Мы договаривались: никакой Google Translate!

– У нас был сертифицированный переводчик, – попыталась оправдаться Ингрид. – Но… он по совместительству работает драматургом в Женевском театре.

– Это многое объясняет, – мрачно сказал Олег. – Вот почему в моей речи в пункте о гуманитарной поддержке стоит фраза: «И пусть рассвет новой дружбы взойдёт над тарелкой холодца…»

– У нас, – встрял турецкий наблюдатель, – стоит вообще что-то странное. В нашем переводе параграф про мир звучит как «Все договорились не драться, но если что – фисташки бесплатны».

– Так! – закричала Тамара Ивановна. – Я читаю французскую версию и не узнаю себя!

Вместо «Домашняя дипломатия начинается с чая» тут написано: «Тамара Ивановна требует признания пирожков как культурного оружия».

– Да это не просто ошибка, это… – Степан замер. – Это саботаж!

В этот момент дверь зала распахнулась и вошёл тот самый переводчик – Константин Львович, в свитере с высоким воротом, с томиком Чехова в руках и шарфом, повязанным так, как будто он спасался от революции в собственных мыслях.

– А вот и вы! – вскричала Ингрид. – Как вы это объясните?

– Простите, я творец, – с лёгким поклоном начал он. – Я пытался придать вашим переговорам немного души. Ну, вы же не хотите просто “технический перевод”, как на стиральной машине?

– Да нам бы хотя бы как на микроволновке! – заорал Геннадий. – Там хотя бы “Подогрев. Разморозка. Мир” – всё понятно!

– Я пытался создать текст, в котором чувствуется… борьба, надежда, утро в степи!

– Вы вставили в документ диалог между мной и “таинственной тенью”! – крикнул Янек.

– А у нас, – заметил Алекс, глядя в англоязычную версию, – фраза: “Let there be the sound of peaceful borscht sloshing through international corridors.” Что вообще значит “мирный борщ, булькающий в коридорах”?

Константин Львович поник.

– Я просто… хотел, чтобы вы не забывали: вы – живые люди…

– А вы – уволены! – сказала Ингрид с мягкой дипломатической яростью.

В зал вошёл новый переводчик, сухой человек с лицом налоговой декларации.

– Здравствуйте. Полковник лингвистической службы. Перевожу дословно. Без фантазии. Без глаголов, если можно.

И началось.

– Передайте, – сказал Степан, – что я не поддерживаю членство в НАТО.

– Говорит, – перевёл полковник, – “НАТО не надо. Борщ лучше.”