Глеб Дибернин – Пепел и Слава (страница 3)

С тени вышел мужчина. Это был грязный, хромающий солдат, с обмотанным плечом. За ним вышили ещё двое. Один держал винтовку, но не направлял в сторону Андрея.

– Вы капитан Оболенский?

– Да.

– Я узнал вас. Вас ищут в корпусе. Вас считали погибшим.

– Ещё нет. Я еще живой.

Андрей отступил и пропустил их к костру. Солдаты, не глядя на Жюли, сразу бросились к раненым.

– Этот – мой, – сказала она и склонилась над первым.

Один из солдат, молодой, с русыми усами, смотрел на неё с подозрением.

– Кто она такая?

– Молчи, – сказал Андрей.

– А если она шпионка?

– Тогда она очень плохой шпион, если спасла двух наших.

Юноша опустил глаза и больше не спорил.

Днём лес стал светлее, но не теплее. Ветер проснулся и шевелил листья. Жюли сидела рядом с бессознательным солдатом. Его пульс был слабым. Она смочила его губы.

Андрей наблюдал за ней издалека. Один из прибывших разогревал кашу, другой проверял амуницию.

– Вы останетесь с нами до вечера? – спросил Андрей командира группы.

– У меня нет такого приказа, господин капитан. Мы возвращаемся в корпус. Этих берём с собой. А вас…, а вас господин капитан ждут у ставки.

– Я не могу уйти.

– Почему?

Андрей посмотрел в сторону Жюли.

– У меня здесь есть еще дело.

– Дело? Какое?

– Люди, которых никто не считает.

Мужчина замолчал, потом кивнул.

– Хорошо. Мы скажем, что вы…, что мы…, что мы вас не видели.

Когда отряд ушёл, Андрей подошёл к Жюли. Она не подняла глаз, только сказала:

– Ты мог уйти.

– Да.

– Почему остался?

Он не сразу ответил. Андрей присел к костру.

– Я не знаю, как объяснить это по-французски.

– Скажи по-русски.

– Я не оставляю тех, кто делает выбор в пользу жизни. Ты спасаешь людей, ты олицетворение жизни. Все что я делал до этого, несло лишь смерть. Я наблюдал за тобой, искренне стал завидовать. Ты лечишь, ты приносишь облегчение, а я так не могу. Если я уйду, ты пропадешь здесь одна, а я не могу себе этого позволить. Слишком много я сделал во имя смерти, теперь хочу сделать хоть что-то во имя жизни.

Жюли повернулась к Андрею. Лицо её было уставшим, но чистым. В её взгляде не было ни благодарности, ни долга, только понимание.

– Мы останемся здесь до ночи, – сказал он. – Укрепим укрытие, а потом решим что делать.

– Хорошо.

Вечером, когда солнце садилось за изломанные вершины деревьев, они вместе переносили уцелевших ближе к ручью. Жюли шептала что-то, может быть молитву, или это были просто слова. Она делала это не для них, а для себя. Она бодрилась, как могла

Андрей чувствовал, что в ней нет героя, но есть стойкость, такая стойкость, что ему самому становилось стыдно.

– Если завтра придут французы, – спросила она, – ты станешь стрелять в них?

Он не ответил. Она кивнула.

– Тогда я продолжу лечить всех. Обе стороны, потому что у боли нет формы и флага.

Ночь падала вновь. И в темноте было меньше страха, потому что в этот раз они ждали её вместе.

Лес опустел. Только ветер шелестел где-то высоко, среди обугленных верхушек, будто рассказывал о том, что видел с утра. Внизу, среди корней, между сломанной телегой и раненым тылом войны, стоял костёр.

Андрей сидел у огня, обняв колени. На его плечах лежала старая шинель, выцветшая, как и он сам. Жюли сидела напротив. Она выжимала бинт, промывала руки. Кровь впиталась под ногти. Очищение было ритуалом, не гигиеной.

– Сегодня было меньше крика, – заметила она, не поднимая глаз.

– Значит, меньше боли вокруг?

– Нет. Значит те, кто остались, уже не кричат. Они умерли. После битвы люди постепенно умирают, находят покой.

Стояла тишина, только треск веток в огне.

– Ты часто видела смерть? – спросил он.

– Часто. Раньше даже считала, тех, кого не смогла спасти, теперь различаю лишь лица. Иногда они возвращаются ко мне во сне. Я разговариваю с ними. Кто-то благодарит, кто-то ругает за то, что не спасла, кто-то рассказывает о своей жизни.

– Это все во сне?

– Да. Правда, иногда, когда я смотрю на живых, я могу увидеть в каждом кусок ушедшего. Один похож на другого: нос, овал лица, глаза.

Он кивнул.

– А ты? – спросила она.

– Я больше помню тех, кого не успел спасти.

– Ты пытался?

– Не всегда. Иногда я просто смотрел, или приказывал идти. Они гибли. Я посылал их на смерть. Я виноват в их смерти. Я понимал, что шансы 50 на 50, но я все равно вел их на смерть. А все ради чего? Ради того чтобы начальство меня похвалило? Ради наград? Я думал, что я делаю это, защищая свою родину. Но разве можно защищать родину, направляя на верную смерть ее сынов? Нет, я понимаю, что мы солдаты, офицеры, мы должны защищать свою страну, но почему мы должны гибнуть? Русские, французы, поляки, шведы. Это не зависит от национальностей. Люди не должны воевать. Люди не должны умирать в боях. Каждый убитый на поле боя чей-то сын, чей-то муж, чей-то дед. Они жили не для того чтобы умереть здесь, на этом поле, в этих лесах. Они должны жить. Нельзя допускать войн. Люди должны договариваться, учиться разговаривать, а не убивать свой народ.

– Ты правильно говоришь, но что теперь? Ты решил, что дальше?

– Теперь я стою между, на перепутье.

Жюли встала, подошла ближе, и опустилась рядом.

– Можно? – спросила она, указывая на пространство между его руками.

Он кивнул. Она села рядом. У костра стало теснее, но не жарче, просто они стали чуть ближе.

– Ты не боишься меня? – спросил он.

– Уже нет.

– Почему?