Глеб Дибернин – Пепел и Слава (страница 2)

– Срочно жгут. Перелом. Если не остановить кровь, он потеряет ногу.

Андрей взглянул. Он не спрашивал, откуда она знает. Просто снял ремень, протянул ей.

Они работали, как одно целое. Без слов, без споров. Только движения и действие. Мальчишка, третий, совсем юный, смотрел на них, не мигая. Его лицо было замаранным, но в глазах жила надежда.

– Мы выживем, месье?.. – спросил он по-французски.

Жюли улыбнулась. Легко и тепло.

– Конечно. Вы уже выжили. Осталось только… остаться собой.

К вечеру они устроили временное укрытие. Жюли разожгла огонь, не слишком яркий, но живой и теплый. Андрей нашёл сухие ветви, перетащил их. Уложил раненых рядом.

– Они не доживут до утра, – сказал он.

– Но они уже дожили до вечера, значит, шансы есть – ответила она.

Он посмотрел на неё. В этот миг в ней не было врага. Ни формы, ни национальности. Только – руки, те, что спасают.

– Почему ты это делаешь?

– Потому что если я не помогу им, то мне нечем будет помочь себе.

Он кивнул.

Когда ночь опустилась вновь, Андрей сидел у костра, поджав колени к груди. Жюли напротив. Её руки были чёрные от сажи и крови, но двигались легко и быстро, как у скрипачки.

Один из раненых бредил. Жюли подошла, поправила повязку, шепнула что-то по-французски. Голос у неё был мягкий, как вечерняя молитва.

– Ты всё ещё говоришь с ними, – заметил Андрей.

– Да.

– Они не слышат.

– Неважно. Я говорю не для них. Для себя. Мне так спокойнее за них.

Пауза.

– Ты думаешь, мы выживем?

Он посмотрел в костёр.

– Не знаю.

– А если да?

Он пожал плечами.

– Я не знаю, кто я без войны, но я устал. Я больше не хочу воевать.

Она присела медленно ближе.

– А я не знаю, кто я, если снова придётся выбирать, кого лечить.

– Ты выбираешь?

– Каждый день. Иногда по лицу, иногда по тому, как держат оружие, но чаще по взгляду. Всем помочь я не могу, поэтому приходится выбирать.

Он замолчал.

Жюли положила руку рядом, не касаясь его, просто рядом.

– Если ты уйдёшь завтра, я пойму, – сказала она. – Ты из тех, кто всегда идет вперед. Вам нужны победы. Ты офицер.

– Скорее я из тех, кто боится привязаться. Все мои близкие погибли в этой войне, будь она проклята.

– Это одно и то же.

Пауза.

– Но я останусь. Пока ты можешь смотреть мне в глаза и не бояться, что я увижу кто ты.

Он посмотрел на неё. Долго и внимательно, и не отвёл взгляда.

– Ты очень странная. Ты или хочешь обмануть меня, своими умными речами, или же ты действительно настолько умна. И то и другое меня настораживает, но ты права, пока нам лучше быть вдвоем, а там дальше «кривая дорога выведет сама». Это из русской поговорки.

Позднее, в ту ночь, один из раненых умер. Тот, кого Жюли звала «маленький». Она не плакала. Только закрыла ему глаза. Андрей стоял в стороне и молчал. Это была другая смерть, к которой он не привык. В бою смерть была скорой, смерть от ран была страшней и мучительней.

Жюли повернулась к нему:

– Помоги мне. Мы должны похоронить его.

– Сейчас? Ночью?

– Сейчас. Потому что мы не можем дожидаться утра. Другие раненые не должны его видеть таким.

Они копали землю между корнями руками и штыками. Земля была податливая, работа шла быстро. Не было разговор. Они, просто молча, копали яму, а затем также, молча, похоронили его.

Утро ещё не наступило. Война ещё не закончилась. Они ещё не знали, кто друг, кто враг, но в этот вечер в грязи, в тишине, среди крови, два человека впервые не чувствовали себя одинокими. Их что-то объединило в эту ночь, но они пока не знали этого то.

Они закончили хоронить мальчишку, когда первые багровые отблески рассвета только начали пробиваться сквозь дымчатую пелену леса. Земля, ещё влажная от вчерашнего дождя, неохотно принимала тело. Глина цеплялась за ладони, будто не хотела отпускать.

Андрей вытер руки о колени и сел у костра. Жюли присела рядом.

– Он был слишком молод, – сказала она тихо, – и всё же умер, как старик: без крика, без просьб. Он был очень сильный духом. Это страшно когда умирают молодые. Так не должно быть.

– Он был солдатом, – отозвался Андрей. – А это значит, что смерть пришла к нему не внезапно. Он был готов к ней, ожидал. Это правильно. Он умер как воин, значит, попадет в рай. Все воины попадают в рай. У вас у католиков разве не так?

Повисла пауза.

Жюли поправила платок, завязала волосы, испачканные пеплом. В её жестах была усталость, но не сломленность.

– Никогда нельзя быть готовым к смерти. Смерть это всегда страшно. Мы должны решать, что делать дальше.

– Не знаю. У нас два раненых. Один в лихорадке, другой без сознания. Мы не уйдём далеко.

– Тогда останемся, хотя бы до вечера. Или до тех пор, пока кто-то нас не найдёт выход.

Их разговор оборвал треск веток. Он был не резкий, но слишком чёткий для случайного звука. Андрей вскочил. Жюли замерла. Андрей протянул ей старый французский пистолет.

– Стреляй, если будет нужно.

– А если это будут свои?

– Нет времени. Сначала смотри в глаза, потом стреляй. Ты поймешь по глазам, что делать.

Он вышел вперёд. Шаг за шагом. Между деревьев мелькнули силуэты, не один, а сразу несколько. Андрей поднял саблю, но не рванулся. Он знал, любой внезапный жест может решить не только его судьбу, слишком много жизней сейчас зависело от него.

– Кто идёт?! – крикнул он.

Его окрик повис в тишине, потом он услышал мужской хриплый голос.

– Своих ищем. Артиллерия. Выжившие есть? Вы откуда?

Андрей медленно опустил оружие.

– Здесь двое. Живы. Ещё одна… француженка. Медик. Безоружна.