Глеб Дибернин – Пепел и Слава (страница 10)

– Вы не знаете всего.

– А я и не хочу знать. Мне нужно, чтобы дети спали. А сейчас они смотрят, и боятся. Не её. Себя. Потому что если она не враг, то, может, и врага не было. Понимаешь, нельзя путать врага. Сейчас француз враг. Идет война. Как будет потом, только Бог знает. Но сейчас все французское для нас, для меня, для них, это враг.

***

Жюли вышла позже.

– Он сказал, что я должна уйти?

Андрей кивнул.

– Да.

Она только вздохнула.

– Тогда… я соберу вещи.

– Ты можешь остаться.

– Нет. Только ты. Меня уже не принимают.

Он хотел сказать что-то ещё, но не стал. Иногда молчание честнее слов.

Она не защищалась, не плакала, она просто… не спорила. И это было больнее, чем крик. К вечеру жара спала, но в сарае было тяжело, не от температуры, а от слов, которые ещё не были сказаны.

Клим, тот самый, чьи шёпоты стали трещиной в их мире, открыл глаза. Он был бледен, губы сухие, но взгляд был уже осознанный. Жюли стояла рядом. В руке была вода.

– Попей.

Он взял флягу, пил медленно, потом… замер.

Смотрел на неё долго.

– Я тебя знаю, – выдохнул он.

Жюли не отступила, только кивнула.

– Да. Мы были в одном штабе. Ты был при связистах.

Клим моргнул.

– Лара. Ларош. Ты… ты тогда переводила для Бонара…

– Только донесения. И… медицинские приказы.

Он смотрел всё так же.

– Но однажды… ты стояла, когда повесили невиновного. Ты смотрела, и не сказала ничего.

Жюли отвернулась.

– Я не могла.

– А должна была? – голос его дрогнул. – Ты знала, что он не виновен. Просто у него был медальон. Русский.

Андрей слушал это всё от стены. Он не вмешивался пока, но теперь шагнул ближе.

– Это правда?

Жюли не обернулась.

– Да. Это было. Я… была там. И молчала. Если бы заговорила, меня бы убрали, или хуже сделали предателем и повесили бы.

Клим снова закрыл глаза.

– А потом ты исчезла. Мы думали, что тебя казнили, или ты ушла к своим. А ты…

– Я ушла ни к кому. Просто ушла в никуда, пока не нашла здесь.

Пауза.

– Но ты всё равно была частью этого. Значит… – Клим замолк, потом продолжил. – Ты спасла меня? Или хотела снова перевести приговор?

Андрей сжал кулаки.

– Хватит. Он бредит. Всё путает.

– Я не путаю, – сказал Клим. – Она была молчанием, а теперь… теперь, говорит. А мы не знаем, чему верить.

Он снова закрыл глаза.

Жюли посмотрела на Андрея.

– Я не оправдываюсь. Я просто говорю. Я не герой. Я не жертва. Я свидетель. И да, я молчала, но теперь не могу.

Андрей посмотрел на неё. Долго.

– Я не знаю, что мне страшнее: то, что ты молчала тогда…

Пауза.

– Или то, что теперь ты говоришь, а я не уверен, что слышу правду.

Тишина.

Снаружи снова слышались шаги, но теперь никто не входил. Деревня наблюдала, но не вмешивалась.

– Что ты хочешь от меня? – спросила она.

– Честность. Только эта честность должна идти, не из-за чувства вины, а из выбора. Сделай свой выбор в пользу честности.

– Тогда слушай, я спасаю не ради прощения. Я спасаю, потому что если не спасу, останусь навсегда той, кто стояла в толпе и молчала. Я сделала ошибку, я ее признала, и делаю, то, что должна.

Клим снова уснул. Осталась лишь тишина, которая звучала в тишине как приговор, который теперь должен вынести он – Андрей.

Она собирала вещи молча. Бинты, записки, тряпки, один медальон, спрятанный между страниц старой тетради. Андрей сидел у стены. Он не вставал, не мешал.

– Я оставлю настой, – сказала она. – У мальчика ещё держится температура.

– Хорошо.

Он не смотрел на нее, смотрел в сторону. Андрей понимал, что он не должен давить на Жюли, поэтому старался не смотреть на нее.

– Клим будет дышать. Его нужно повернуть на бок ночью.

– Я понял.

Жюли подошла к двери, остановилась, не обернулась.

– Я не хочу, чтобы ты просил меня остаться.

– Я и не собирался.

– Потому что боишься предательства?

– Потому что боюсь, что если попрошу, ты уйдёшь не от них, а от меня.

Она стояла. Рука на косяке. Голова опущена.