Глеб Дибернин – Пепел и Слава (страница 12)
Павел протянул его Жюли.
– Теперь это нужнее тебе, чтобы не забывала, что страх тоже бывает родным.
Жюли кивнула и с нежностью приняла его.
– Спасибо, Паша.
Андрей только положил руку мальчику на плечо. Потом он сделал шаг, второй, третий и лес принял их, как своих.
Тропа была узкая, сырая. Ветки хлестали по лицу, как память. Они не говорили долго, просто шли.
Когда солнце поднялось выше, Андрей нарушил тишину.
– Мы идём, а ты даже не спрашиваешь куда.
– Потому что это не важно, важно зачем.
– А зачем?
Жюли задумалась, потом сказала:
– Чтобы проверить, живы ли мы. Только это не по сердцебиению, а по следам. Если следы остаются, значит, мы всё ещё часть этого мира.
– А если они исчезнут?
– Тогда кто-то всё равно скажет: «Здесь шёл человек» и этого хватит.
День был тихий, даже птицы не пели. На одном повороте дорога вышла к просеке. Дальше рас кинулось поле. Там, вдали был виден столб тонкого дыма.
– Что это? – спросила она.
– Лагерь. Может, армейский, а может беженцы.
Они остановились.
Андрей прислушался, потом сказал:
– Пойдём медленно. Без оружия на виду.
– Ты снова командуешь.
– Не могу иначе. Привычка.
– А я и не возражаю, потому что знаю, ты ведёшь не туда, где легче, а туда, где – по совести. Поэтому я всегда пойду за тобой.
Когда они шли мимо оврага, Жюли вдруг сказала:
– Ты веришь, что где-то есть место, где нас никто не спросит, кем мы были?
– Нет, но я верю, что мы можем стать теми, кем хотим быть. Даже если каждый день будем за это платить.
Она кивнула.
– Тогда я буду идти с тобой, пока платёж не станет слишком дорогим.
– А если станет?
– Тогда я сама скажу тебе об этом. Я не исчезну просто так, не предам, я просто скажу, что настало время.
Позади них оставалась деревня, тишина, имя, которого больше никто не называл. Впереди – поле, дым, и, может быть, кто-то, кто ещё не знает, что такое быть найденным в мире, который давно всех потерял.
Они не знали, куда идут, но знали, что назад – нельзя. И это уже было движением, а значит жизнью.
Лагерь был устроен в низине, между соснами. Приглушённые, укрытые костры грели людей. Люди не спали, но и не говорили. Их лица были как одежда, давно не стиравшаяся: тусклые, потертые, но всё ещё держащие форму.
Андрей остановился первым, и поднял ладонь в знак мира. Жюли замерла рядом. Из тени вышла слепая женщина, с куском ткани, повязанным на глаза.
– Кто вы? – спросила она, не пугаясь.
– Мы путники. Ищем дорогу.
– Здесь её нет. Здесь только те, кто остались и выбрали жизнь.
Она говорила уверенно, словно зрение было лишь мелочью.
К ней подошёл высокий мужчина в изношенном, но аккуратном плаще. В руках у него был нож, опущенный вниз.
– Всё в порядке, Ева, – сказал он. Теплый голос, почти учительский. – Пусть подойдут. Мы не стреляем в тех, кто не стреляет первым.
Андрей кивнул.
– Андрей. Это Жюли. Мы были в деревне к югу. Ушли, когда стало тесно.
– Алексей, – представился он. – Мы остатки. Нас одиннадцать. Было больше, но остались те, кто уже не бежит, идём медленно. Куда идти мы не знаем, но мы идем вместе.
Жюли присела у костра. Её глаза скользнули по лицам. Дети. Две женщины. Один старик с простреленным плечом. И мальчик с ожогами на ногах.
– У него рана. Её надо обработать.
– Ты врач? – спросила Ева.
– Медик. Переводчица. Смотря для кого.
– Здесь ты нужна. Помоги, если знаешь.
Жюли подошла к мальчику. Он не плакал. Только смотрел на неё. Она достала бинт, бутылочку с жидкостью. Осторожно начала промывать рану. Мальчик дёрнулся.
– Потерпи немного. Я постараюсь сделать перевязку быстро.
Он кивнул, и почти по-взрослому сжал зубы.
Алексей сел рядом с Андреем.
– Долго шли?
– Достаточно, чтобы молчать стало привычкой.
– Значит, живы. Пока идёшь, значит, не умер еще, главное не останавливаться.
Андрей не ответил, но почувствовал, этот человек говорит слишком правильно.
Вечером, когда лагерь засыпал, Ева подозвала Жюли.
– Он был учителем. До войны. Так говорит. Так слушает. Но… у него шаг чужой. Не злой. Но не свой.
– Что вы хотите сказать?
– Он спас нас. Кормит. Помогает. Но его сны очень громкие. Он говорит ночью, кричит. На других языках. Один из них французский.
Жюли замерла.
– Французский?
– Да. Ты знаешь, что это значит?
Она кивнула.
– Пока нет, но узнаю.