Глеб Брук – Алый Лотос (страница 12)

***

На следующее утро.

Кошкин Михаил Сергеевич проснулся с яркой и громкой болью в голове, словно кто-то всю ночь колотил в его виски маленьким молоточком. Голова гудела, перед глазами плыли мушки, а навязчивый звук, проникавший сквозь дремоту, никак не хотел утихать. Звонок. Настойчивый, назойливый, требующий внимания.

Михаил застонал, пытаясь нащупать рукой выключатель настольной лампы. Комната, хоть и знакомая до мелочей, казалась чужой. Сквозь полумрак проступали очертания старой советской квартиры: выцветшие обои с узором из крупных роз, массивный дубовый шкаф, на котором горкой лежали стопки книг, и потёртый ковёр, укрывавший большую часть пола.

Звонок не унимался. Он исходил от массивного, громоздкого телефона «Берёзка», стоявшего на тумбочке возле кровати. Аппарат, доставшийся Михаилу от деда, был гордостью дома — редкая модель, позволявшая звонить в другие города, минуя громоздкие телефонные станции и утомительные ожидания. Михаил с трудом поднялся, цепляясь за края кровати, и потянулся к телефону. Трубка была тяжёлой, холодной, словно отлитой из чугуна.

— Алло? — хриплым голосом произнёс Михаил, чувствуя, как боль в голове усиливается с каждым словом.

— «Михаил Сергеевич?» — раздался в трубке незнакомый, но и знакомый голос. Голос, который Михаил вроде бы слышал уже тысячу раз, но никак не мог вспомнить, кому он принадлежит.

— Да, это я. Кто говорит? — Михаил потёр висок, пытаясь сосредоточиться.

— «Это Дмитрий. Дмитрий Петрович. Дежурный нашего карцера, я вам звоню по приказу полковника Завьялова, у нас в карцере ночью произошло чрезвычайное происшествие», — сказал собеседник.

— Какое ещё происшествие там произошло? Опять, наверное, две-три крысы приняли за целую армию? — спросил невыспавшимся голосом Михаил Сергеевич.

Но тут абонент не успел дать ответ, как трубку у него вырвали из правой руки. И раздался голос самого Завьялова:

— «Алло, Михаил Сергеевич? Это Завьялов, у нас непредвиденная ситуация — агент американской разведки Джек Смит скончался этой ночью», — сказал мрачным и явно слегка злым голосом Завьялов.

— Что? Как это вообще произошло? — испуганно спросил Михаил Сергеевич.

— «Я сам пытаюсь разобраться, Михаил Сергеевич», — ответил полковник Завьялов, стараясь сохранять самообладание. — «Его нашли мёртвым утром, когда охранники пришли сменить караул. На теле — множественные следы от полученных травм, это очевидно даже невооруженным глазом... Но мы пока ждём заключения судмедэкспертизы».

Голос полковника звучал глухо, будто сквозь толщу воды. Михаил нахмурился, соображая, что могло произойти. Перед глазами всплыли воспоминания: агент Смит прибыл сюда пару месяцев назад, считался важным источником информации, потенциально способным раскрыть планы американских спецслужб. Теперь же...

— А охрана? Камеры видеонаблюдения? — Михаил попытался собрать мысли в кучу.

— «Охрана утверждает, что ничего необычного не заметила, камеры тоже молчат», — продолжил Завьялов. — «Судя по всему, убийца действовал быстро и профессионально. Никаких следов взлома дверей, окна целы, замки исправны. Единственное, что бросается в глаза — следы крови повсюду и выраженное мучение на лице жертвы».

— Значит, убийцу пустили внутрь? Или кто-то внутри помог?

— «Мы проверяем всех сотрудников, никто не выходил и не входил прошлой ночью. Может, дело рук внутреннего предателя, Михаил Сергеевич? Хотя бы предположите мотивацию!»

— Хм... Возможно, внутренние разногласия среди агентов, попытка скрыть важную информацию или нежелание раскрывать секреты перед допросом. Нужно срочно проверить всех подозреваемых, организовать тщательное расследование, провести дознавание на полиграфе...

Завьялов тяжело вздохнул на другом конце провода:

— «Миш, Смит был не просто убит, его, скорее всего, убили с особой жестокостью. Тебе надо приехать как можно скорее, ибо дело про него вёл ты — тебе и заканчивать начатое», — сказал низким и явно обеспокоенным происходящими событиями голосом полковник Завьялов.

— Тогда, начинаем действовать немедленно, товарищ полковник. Нам нельзя терять ни минуты. Если эта новость просочится наружу, последствия будут непредсказуемые. Подготовьте список всех причастных лиц, протокол осмотра места происшествия и выводы судмедэкспертизы. А я приеду в отдел через 15–20 минут, — доложил расстроенным голосом Кошкин Михаил Сергеевич.

После короткого разговора Кошкин резко вскочил с кровати. Оперативно заправив постель, он погрузился в водоворот мыслей: «Как именно, и кто смог убить Смита, находящегося в их карцере? Неужели здесь снова замешана та особа, что была на месте смерти таксиста?». Воспоминания о прошлом деле, связанном с таинственной женщиной, всплыли в памяти, нагоняя леденящий ужас.

***

Через пятнадцать минут Кошкин был уже на месте. Когда он только прибыл к прокуратуре, он увидел журналистов из газет, окруживших здание. Эта новость уже всплыла наружу, и ситуация осложнялась в геометрической прогрессии. Внутри царил хаос. Сотрудники бегали, словно муравьи в потревоженном муравейнике. Судмедэксперты осматривали место преступления, криминалисты собирали улики. Кошкина встретил Завьялов, его лицо выражало смесь гнева и отчаяния.

Михаил начал собирать информацию, опрашивать свидетелей, изучать документы. Первым делом — список всех, кто имел доступ к карцеру, где был убит Смит. Затем — протокол осмотра места происшествия. Его одолевали сомнения. Жестокость убийства, которая указывала на личную неприязнь, и отсутствие явных следов проникновения. Будто убийца знал все входы и выходы. И ещё — эти журналисты. Откуда они узнали? Кто мог проболтаться?

Он начал подозревать всех — от уборщицы до самого Завьялова. Каждый был потенциальным подозреваемым, каждый мог иметь мотив.

Он проверил записи камер видеонаблюдения, но всё было чисто. Никто не входил и не выходил. Он изучил финансовые отчёты, пытаясь найти связь между Смитом и кем-то из сотрудников. Но ничего. Дело зашло в тупик. Он вспомнил про ту особу, которая была на месте смерти таксиста. Возможно, это была какая-то ниточка. Он приказал найти все записи по этому делу. Он должен был найти хоть что-нибудь.

***

Неделя расследований пролетела одним днём. Кошкин спал по несколько часов, выкладывался на полную. Он допросил всех, но ответы были те же — никто ничего не видел, никто ничего не знал. Полиграф показывал, что все говорят правду.

Кошкин сидел в своём кабинете, глядя на фотографии с места преступления таксиста. Кровь, брызги, испуганное выражение лица таксиста, запечатлённое на последнем снимке. Внезапно его взгляд упал на одну деталь, когда он снова просматривал записи с камер видеонаблюдения. Охранники верхнего уровня, что находились в коридоре, где последний раз видели Смита, не сразу обратили внимание на странную гостью.

Она появилась в поле их зрения буквально на пару минут, но эти несколько минут были ключевыми. Кошкин заметил, что, когда женщина, одетая во всё красное, протягивала охранникам свои ненастоящие документы, под её рукой, в красной перчатке, блеснула татуировка лотоса на запястье. Яркий символ, скрывавший за собой гораздо больше, чем просто художественный рисунок.

Сердце следователя бешено колотилось. Женщина в красном. Лотос. Слишком много совпадений.

Кошкин молча откинулся на спину стула, размышляя над вопросом: «Как именно связано всё, что с ним произошло за последнее время, и как тут замешана эта “Девушка в красном”?».

Следующие дни стали чередой ночных расследований, допросов и поисков. Кошкин сузил круг подозреваемых, сосредотачиваясь на женщине в красном. Он узнал её имя — Ирина Вольская, загадочная фигура, связанная с различными организациями, от которых веяло опасностью. Он обнаружил её связь со Смитом и с убийством таксиста. Все нити вели к «Красному Лотосу».

Решив, что возможностей пока выяснить связь нет, Кошкин выключил свет и компьютер. Он взял пальто, надел головной убор, и взглянул на стол, за которым когда-то сидел Андрей Волков. Память о погибшем друге пульсировала в висках. Он погасил свет, вышел из кабинета, закрыл его и опечатал. На душе было тоскливо.

***

Ночной Ленинград встретил его прохладой и тишиной, нарушаемой лишь редким проездом автомобилей. Белые ночи в 1991 году были особенно тревожными, словно сама природа замерла в ожидании перемен. Кошкин шёл по опустевшим улицам, вдыхая свежий речной воздух. Он миновал Исаакиевский собор, величественно возвышавшийся над спящим городом. Его золотой купол, отражая бледный свет белой ночи, казался призрачным.

Затем свернул на набережную Невы. Река, спокойная и безмятежная, несла свои воды к Финскому заливу. Спокойствие воды успокаивало. Его мысли стали яснее. Он должен был понять, как связаны эти люди и что им нужно. Неужели смерть таксиста была просто способом убрать лишнего свидетеля?

По мере приближения к Дворцовой набережной, город словно оживал. Появлялись одинокие прохожие, спешащие по своим делам, раздавался приглушённый шум машин. Вдали показался разводной мост, словно распахнутые ворота в неизведанное. Кошкин остановился, любуясь этим завораживающим зрелищем. Белая ночь, величественный мост, тихий шёпот Невы — всё это создавало атмосферу загадочности и надежды. Он ощущал, как усталость отступает, уступая место лёгкому волнению и предчувствию чего-то нового.