Гизум Герко – Обнуление (страница 9)

А я смотрел на Краса. Одну секунду, из вежливости, дольше не стал.

Лицо у него не покраснело, нет, оно сделало вещь похуже: оно застыло. Гладко, вежливо, полностью, как схватывается эпоксидка, и сквозь него на меня секунду смотрели глаза человека, у которого на глазах сломался инструмент, работавший безотказно четыре поколения. Он не понимал, как это вышло. Инструмент был правильный, наведение правильное, а мишень почему-то стоит, и осколки почему-то у него. Потом он улыбнулся, кивнул мне, как кивают достойному сопернику по спаррингу, обозначил аплодисмент двумя пальцами о ладонь и вернулся к своему столу, и разговор в зале постепенно сошел на общий гул.

Красиво вышел, признаю. Из проигранной сцены он вышел лучше, чем большинство выходит из выигранной.

Вечером Марк провел со мной, как он выразился, «брифинг по последствиям». Сел напротив, снял очки, что означало высшую степень серьезности, и изложил по пунктам.

— Пункт первый. Такого с ним не случалось никогда, я проверил: ни в подготовительном корпусе, ни здесь. Над Красом не смеялись публично ни разу в жизни. Ты понимаешь, что ты сделал? Ты завел на него запись, которой в его деле не было, и завел при четырехстах свидетелях. Пункт второй. Он не пожалуется и не полезет в драку, потому что репутационно ему можно только одно: не заметить. Он не заметит тебя так, что все это увидят. Пункт третий. — Марк надел очки обратно. — Отец у него командует Внешним рубежом. Через три года Крас будет распределять, а через десять подписывать. В таких семьях, я узнавал, ведомости хранят по тридцать лет, а обиды дольше. Я бы на твоем месте при первой возможности дал ему выиграть. Что-нибудь публичное и недорогое: спор, зачет, что угодно. Сведешь ему баланс, и он тебя забудет. Уравненную строку в книге не перечитывают, незачем.

— А если не дам?

— Тогда, — Марк вздохнул, как вздыхают над чужим неверно заполненным бланком, — ты у него в графе «незакрытая позиция». Я такие графы знаю, у меня родители всю жизнь при ведомостях. Незакрытую позицию носят годами. С ней встают и ложатся. Она, между прочим, и его будет грызть, не только тебя, если тебя это утешает.

— Не утешает, — сказал я честно.

Совет был разумный, как все советы Марка. И невыполнимый, как половина из них: поддаваться я не умел органически, тут даже не гордость, а рукам противно. Я поблагодарил, договорился с собой о промежуточном решении, не дразнить и не кланяться, и объявил тему закрытой. Объявить-то объявил. Только закрывал я ее в одностороннем порядке, а односторонне закрытая тема, это, по науке Целины, не дверь, а сквозняк.

Но я успел увидеть то, что под капотом, и мне, среди общего веселья, стало не смешно. Я вырос на сортировке и знаю, как выглядят материалы под нагрузкой. Обида, она пластичная: погнется, отревет свое и живет дальше. То, что застыло в лице Краса, было не обидой. Это было изменение структуры. Необратимое, как перекал: сталь после него делается тверже и начинает ждать удара, об который сможет наконец треснуть.

Вечером в кубрике Дэйв, все еще похохатывая, потребовал продолжения банкета: рассказа про Целину. Не байки, а «как там на самом деле устроено». И я, посомневавшись, открыл ящик Гейра, не для отчета, а так, к разговору, показать, чем свалку берут.

Дальше произошло вот что: я стал рассказывать про инструмент и услышал собственный голос со стороны. «Это ключ на семнадцать, кормилец, помнишь, я говорил, у любой машины есть один болт, который держит все, так вот у среднего лоадера это он. Это щуп, ему не ври, он не для того сделан…» Интонация была не моя. Ритм не мой: раз-два, пауза, показ, «понял? дальше». Так со мной, семилетним, разговаривал над этим ящиком отец, слово в слово, вот с этим самым «ему не ври», и я, поймав себя, осекся на полуслове, как будто с разгону вышел из-за угла на самого себя.

— Чего замолчал? — спросил Дэйв. — Давай дальше, ну. Про щуп который…

— Дальше завтра, — сказал я и закрыл ящик. — Инструмент на ночь не показывают. Примета.

Примету я выдумал на месте, но Дэйв с аграрной луны отнесся с пониманием: у них там, похоже, примет было на любой производственный случай. А я лежал потом в темноте и осторожно, как трогают свежий шов, думал: значит, вот как оно работает. Человека нет восемь лет, а интонация живет у меня в горле и ждет ящика, чтобы выйти. Выходит, я вожу с собой не инструмент. Я вожу голос.

Отбой в кубрике четыреста двенадцать выглядел так: Марк засыпал по расписанию, ровно в двадцать три, с точностью казенного реле. Дэйв, отвоевавший свой сон обратно после обнуления, отключался мгновенно и храпел добродушно, как холостой дизель. Мери засыпала неслышно, или не засыпала, проверить было невозможно.

А я лежал свои положенные десять минут перед сном и делал то, что делаю с любой новой системой: рисовал схему. Кубрик как контур. Марк, стабилизатор: боится всего, поэтому предусматривает все, такой в цепи полезен. Дэйв, силовая шина: простой, надежный, тянет нагрузку, беречь от перегрузок по части веры в людей. Крас, внешний фактор, источник помех, поставлен на мониторинг. Я сам, понятно, сопротивление: греюсь, но держу.

Про Мири в схеме не было ни строчки, и это была единственная фальсификация в моей документации: главный элемент моего личного контура значился в ней тумбочкой. Тумбочка стояла в метре от моей головы, в тумбочке под описью лежал скучный армейский терминал, и режим тишины шел уже седьмую неделю. Я честно держал уговор. Только с некоторых пор стал замечать за собой новое: пересказывать ей день. Молча, в голове, перед сном, по форме доклада: происшествий столько-то, наблюдений столько-то, Мери опять что-то знала раньше всех, разберемся. Доклад уходил в никуда, точнее, в метр пустоты между моей койкой и тумбочкой, и где-то на середине этого метра я обычно засыпал. Дурная привычка для конспиратора. Полезная для рассудка. Я взвесил обе оценки и привычку оставил.

Схема получалась рабочая, со всеми номиналами, кроме одного элемента.

Мери. Против ее имени в схеме стояло пустое место, и пустое место это меня, как всякого технаря, беспокоило больше любого перегретого узла. Элемент присутствовал в цепи. Элемент не потреблял, не излучал, не грелся. Элемент смотрел длинным взглядом и вел, я был уверен, какую-то свою ведомость.

Деталь неизвестного назначения, сказал бы Гейр, самая дорогая на всей туше. Или самая опасная. На сортировке такие полагалось откладывать в отдельный ящик и не тащить в общий контур, пока не поймешь.

Некуда было откладывать. Контур у нас был один на четверых, год длинный, а номинал неизвестной детали, как назло, выяснялся всегда одним и тем же способом.

Нагрузкой.

Глава 5

Устав как техсхема

Устав Имперской Академии Космофлота, если взять его в бумаге, весит два килограмма триста граммов. Я взвешивал: в библиотеке уставов есть весы, не спрашивайте зачем, подозреваю, для внушительности. Два триста, тысяча сто сорок страниц, шесть разделов, приложения от «А» до «Т». Поток от этого объема впадал в почтительное отчаяние и учил ровно те параграфы, которые спрашивали на зачетах.

Я прочел его весь. Добровольно. За три недели, по вечерам, в читальном зале библиотеки, где, кроме меня, сидели два зубрилы-старшекурсника и тишина казенного образца.

Марк, узнав, чем я занят, отреагировал как человек, у которого сломалась картотека:

— Ты читаешь устав целиком? Я уточню, потому что целиком его не спрашивают: есть перечень зачетных тем, он утвержден, и я могу дать выжимку по перечню…

— Марк, — сказал я, — когда тебе выдают машину, на которой предстоит прожить год, что ты делаешь?

— У меня не было машины, если ты об этом.

— А у меня не было устава. Зато машин было много. Так вот: первым делом читаешь схему. Не ту страницу, где кнопка пуска, а всю. Потому что кнопку пуска тебе покажет любой, а вот где в этой машине предохранитель, который выбивает всё, тебе не скажет никто. Это узнают по факту. Обычно по обгоревшему.

Марк подумал и попросил показать, когда найду предохранитель. Забегая на три недели вперед не буду, скажу сразу: нашел. И лучше бы он был обгоревшим у кого-нибудь другого, честное слово, потому что предохранитель оказался вмонтирован лично в меня.

Но по порядку. Сначала про метод, он простой.

Любой регламент, хоть устав, хоть тарифная сетка, хоть инструкция к насосу, состоит из трех сортов текста, и сорта эти я научился различать еще дома, на инструкциях Гильдии. Сорт первый: несущее. Параграфы, которые держат конструкцию: за что отчисляют, за что сажают, кто кому подчиняется. Несущее написано коротко, без прилагательных, и нарушать его нельзя ни при каких, это как резать силовой шпангоут: конструкция об этом узнает мгновенно и вся. Сорт второй: ржавчина. Правила, которые когда-то были несущими, а теперь держатся на честном слове: их нарушают все, тихо, привычно, и система делает вид, что не видит, потому что если увидеть, придется признать, что правило умерло. Форма одежды номер один вне парадов. Запрет держать еду в кубрике. Отбой в двадцать три ноль-ноль как факт, а не как ритуал. Ржавчину можно не трогать, но знать ее полезно: по ржавчине система показывает, где у нее на самом деле не болит. И сорт третий, мой любимый: заглушки. Параграфы «на всякий случай», написанные для ситуации, которой никто не ждет, и потому написанные плохо, наспех, с зазорами. Заглушки не нарушают. Заглушки обходят. Аккуратно, вежливо, по букве, и вся хитрость в том, что врать при этом надо скучно. Скучное вранье система глотает не жуя: у нее на скучное нет рецепторов.