Гизум Герко – Обнуление (страница 10)

Попутно устав подарил мне десяток чистых наслаждений, которыми я делился с кубриком за вечерним чаем, и чтения эти скоро вошли у нас в обычай. Приложение «Ж», действующее: «Кадетам запрещается провозить на территорию кампуса певчих птиц». Певчих. Про хищных ни слова: молчит, значит, допускается, заводи кондора. Параграф о бороде: ношение бороды кадетам запрещено, но для «кадетов, чьи физиологические особенности исключают бритье», предусмотрен «бородовой допуск» с фотофиксацией. Дэйв неделю ходил и мечтал о бородовом допуске, как о медали. А лучшим был пункт из раздела о параде: «При прохождении торжественным маршем улыбка не предусмотрена, но и не запрещена. Рекомендуется нейтральное выражение довольства службой». Мы всем кубриком потратили вечер, отрабатывая перед зеркалом нейтральное выражение довольства, и лучше всех оно вышло, кто бы сомневался, у Мери, у которой оно, по-моему, было заводской настройкой.

Дэйв, кстати, попытался поставить мою новую квалификацию на службу желудку:

— Слышь, а найди там про посылки. Мне мать хочет колбасу прислать, домашнюю. Копченую, — уточнил он с нежностью, от которой у половины кубрика свело скулы. — А Марк говорит, запрещено, скоропортящееся же…

Я нашел. Скоропортящееся действительно запрещалось, но определение скоропортящегося отсылало к нормативу продовольственной службы, а в нормативе значилось: «продукция домашнего копчения относится к продуктам длительного хранения при наличии заводской либо равноценной упаковки». Равноценной. Кто оценивает равноценность, не сказано. Заглушка чистой воды.

— Пиши матери, — сказал я Дэйву, — пусть запаяет в два слоя пленки и приложит записку: «упаковка равноценная заводской». С печатью фермы, любой, хоть ветеринарной.

Через месяц Дэйв получил свою колбасу, продслужба, прочитав записку с фиолетовой печатью «осеменение и учет», крякнула и пропустила, и я был торжественно премирован третью палки. Треть палки домашней копченой колбасы, если кто не знает курса, это на нашем рынке было состояние. Я употребил его по-царски: половину съел, половину отложил в нычку, в жестяной ящик, на черный день. Черные дни я планировал заранее, у меня с ними был давний абонемент.

Три недели я размечал два килограмма триста граммов имперского текста по этим трем сортам, карандашом, условными значками на полях выписок, и к концу разметки знал про Академию больше, чем она предполагала сообщать первокурснику.

Несущее нашлось быстро, и одно из несущих остановило мне дыхание на полминуты.

Раздел четвертый, глава о неуспеваемости. Для кадета общего набора: две пересдачи по каждой дисциплине, потом комиссия, потом еще одна, академический отпуск, восстановление… система нянчилась с общим набором, как круми с должником, которого выгоднее доить, чем топить. А ниже, петитом, приложение «Н», пункт двенадцать: «Для кадетов, зачисленных по квоте окраинных территорий, повторная аттестация не предусматривается. Академическая задолженность является основанием для отчисления с аннулированием квоты».

Не предусматривается. Одно слово, даже не запрещено: просто не предусмотрено, как не предусмотрен, скажем, дождь внутри орбитальной станции. Хвост, любой, по любому предмету, единица за любой зачет, и никаких вторых попыток: борт снабжения, узел, Целина. Дверь, в которую я вошел по квоте, была дверью без обратной ручки с этой стороны.

Я переписал пункт двенадцать к себе дословно, сходил на ужин, съел, что дали, вернулся и перечитал. Пункт не изменился.

Ну что ж. На Целине у меня был таймер: сто восемнадцать дней до экзамена. Здесь, значит, будет так: сорок недель, ни одного хвоста. Не «постараться не иметь хвостов», а ни одного, техническое требование, как герметичность: девяносто девять процентов герметичности, это негерметичность. Я проговорил это себе вслух, шепотом, в пустом читальном зале: «Сорок недель. Ноль хвостов». Помогло, как дома помогало: произнесенное вслух становится спецификацией.

Зубрилы-старшекурсники покосились на шепчущего первогодка и вернулись к своим конспектам. В библиотеке уставов, надо полагать, шептали и не такое.

Теперь про заглушки, потому что среди заглушек нашлось золото.

Раздел шестой, «Внеслужебная деятельность кадетов», параграф о запретах: подработки вне кампуса запрещены, коммерческая деятельность запрещена, участие в азартных играх запрещено, все ожидаемо. И в самом конце, пунктом отдельным, сиротским, явно дописанным позже остальных: «Привлечение кадетов к вспомогательным работам в интересах служб кампуса допускается по согласованию с соответствующей службой, во внеучебное время, на добровольной основе».

Я перечитал трижды. Допускается. По согласованию. «В интересах служб», а у служб, я это знал по нарядам, интерес был вечный и один: рук не хватает. Доки, такелажка, склады, камбуз, все они сидели на голодном штатном пайке и затыкали дыры кадетскими нарядами, а наряд, это работник на четыре часа и из-под палки. А тут, черным по белому, легальная щель: кадет, который придет сам, добровольно, по согласованию.

Про оплату параграф молчал. Молчал он, по моей классификации, красноречиво: запрета не было. А где нет запрета и есть интерес службы, там, как учит целинская экономика, возникает тариф, просто негласный.

Полкредита минута связи с домом, напомню. Ноль шесть на счету. Матери через месяц-другой захочется не только текста «жив, учусь», ей захочется видео, минуты полторы, и стоить эти полторы минуты будут как два дня моей прошлой зарплаты. Параграф о вспомогательных работах я выписал себе тем же карандашом, рядом с пунктом двенадцать, и на полях поставил значок, которым дома помечал живые узлы в мертвой туше: кружок с точкой. Разработать.

И, наконец, третья находка тех недель, самая важная. Ее я не вычитал в уставе, ее я вычислил по уставу, методом от противного.

Мне нужно было тихое место. Не для себя, я-то потерпел бы: седьмая неделя молчания в тумбочке подходила к той границе, за которой молчание перестает быть режимом и становится состоянием. Мне нужно было место, где можно вскрыть питбой, подключить наушник и полчаса разговаривать вполголоса, не оглядываясь. Кубрик отпадал: три пары ушей. Технические горизонты из нарядов, отпадали тоже: туда не ходят кадеты, значит, кадет там, это событие, а событие, это доклад.

Я пошел от устава. Взял свою разметку и стал искать место, которое существует на бумаге и не существует в жизни: помещение, которое по документам занято, а по факту брошено. Такие места есть в любой системе старше десяти лет, это закон сохранения бардака, и находят их не ногами, а по документам: ищи объект, у которого статус «в процессе» держится дольше года. «В процессе», это бумажная кома: объект жив по ведомости, мертв по факту, и навещать его некому.

В доступных кадету хозяйственных описях кампуса, они висели на общем терминале, кто бы их читал, таких объектов нашлось четыре. Два отпали при проверке ногами: в одном складировали списанную мебель, живое движение, во втором оказалась голубятня… вычеркиваем, не голубятня, а клетушка, где старшина такелажной палубы, судя по запаху и инвентарю, гнал что-то из концентрата компота, и туда я не то что селиться, я туда смотреть больше не стал, целее буду. Третий объект был хорош, но далеко, сорок минут от кубрика в один конец.

Четвертым в списке стояла вентиляционная секция В-11-бис за мастерскими дока, «выведена из эксплуатации, подлежит демонтажу».

Я нашел ее в конце наряда, по описи и по нюху. Тупиковый отросток технического коридора, дверь с ручным замком, какие уже лет двадцать не ставят, а на двери ярлык, казенный, выцветший: «Демонтаж. Перенос на следующий квартал». И три отметки о продлении. Четвертый квартал подряд бумага обещала прийти сюда с резаком и четвертый квартал подряд не приходила: демонтаж стоил денег, секция не мешала никому, и резолюция «перенос на следующий квартал» воспроизводилась, как времена года.

Я стоял перед этим ярлыком дольше, чем требовало дело.

Резолюцию эту я знал. Точно такими словами, «перенос на следующий квартал», контора Гильдии восемь лет подряд отвечала на заявку о замене уплотнителя на четырнадцатом лоадере, и в позапрошлом году уплотнитель дождался своего квартала раньше, чем бумага, и мой отец не вернулся со смены. Бумага, которая убивает. А вот теперь та же бумага, тем же почерком, теми же словами, держала для меня пустую, тихую, всеми забытую комнату, лучшую нычку на этой орбите. Я потрогал ярлык пальцем. Выходило, что у имперской экономии нет ни злой воли, ни доброй, она, как вакуум, просто есть, и убивает или прячет в зависимости от того, с какой стороны переборки ты оказался. Формулу я сложил такую: бумага, которая убивает, умеет и прятать. Запомнил. Пользоваться решил без благодарности: благодарить вакуум, себя не уважать.

Замок открылся третьим щупом из отцовского набора, я вошел и включил фонарь.

Секция В-11-бис изнутри была метра четыре на три: жестяное нутро, короб магистрали, срезанный и заглушенный, вечная серая пыль, штабель списанных воздушных фильтров в углу. Тихо было так, как бывает только в помещениях, отрезанных от общей вентиляции: без фонового гула, который на станции заменяет тишину. Я постоял, послушал. За переборкой, далеко и глухо, жили мастерские дока: смена кончалась, кто-то тащил волоком тяжелое. Сюда звук доходил стертым до состояния слуха, а не звука. Годится.