Гизум Герко – Обнуление (страница 11)

Обживание заняло три вечера, и это были лучшие три вечера с самого отлета.

Вечер первый: вентиляция и воздух. Секция дышала через щели, для жизни хватало, но я, не доверяя «хватало», расковырял заглушку старой магистрали и поставил в нее пассивный клапан из фильтровой рамки: приток пошел ровный. Вечер второй: питание. От щитка мастерских, с дежурной линии, которая горит всегда и которую никто не учитывает, я утянул времянку: кабель шел по-за коробом, снаружи невидимый, на конце колодка на два гнезда. Воровством это не было по целинским меркам и было по имперским, я знал это и оформил в голове по-рабочему: беру с дежурной линии, ватт двадцать, меньше, чем жрет табло «выход» над дверью мастерских. Устав, спросили бы вы? Ржавчина, ответил бы я. Проверял: параграф о самовольных подключениях написан для жилых палуб. Про мертвые секции он молчит. Скучное вранье, система спит.

Вечер третий: быт. Ящик из-под фильтров стал столом. Второй, поменьше, стулом. На стену, на жестяную, чуть выпуклую стену, я приклеил, по слою изоленты за раз, плакат. Тот самый, целинский, с человеком в комбинезоне и обрезанным лозунгом. Он висел теперь в секретной комнате орбитального кампуса Империи, и в этом была ирония такого калибра, что я предпочел ее не формулировать. Просто повесил. Дом, это где висит твой плакат, других определений у меня не имелось.

Отдельно я продумал дорогу и режим. Дорога в нычку вела через хозяйственный коридор мастерских, которым после смены не ходил никто, но «никто», это статистика, а не гарантия, поэтому маршрут я построил с легендой на каждый отрезок: до мастерских иду с планшетом, кадет идет заниматься, свернул в хозкоридор, кадет ищет ветошь, ветошь там действительно лежала, я проверил и даже пользовался. Последние десять метров до двери, единственный голый участок, проходились за восемь секунд. Замок я перебрал в первый же вечер: снаружи он выглядел прежним ржавым ветераном, внутри стоял мой сердечник, и открывался он теперь моим ключом за две секунды, без скрежета. Ярлык «Демонтаж. Перенос на следующий квартал» я, разумеется, оставил на месте, только пыль с него не стер: пыльная бумага убедительнее чистой. Режим посещений постановил такой: не чаще трех вечеров в неделю, не позже часа ночи, никогда после стычек и никогда, ни при каких, не показывать дорогу никому. Последний пункт был написан у меня не в голове, а глубже, там, где у целинских хранится «не рассказывай, что нашел».

И только после этого, вечером четвертым, я принес сюда питбой.

Наушник у меня был готов давно, собран еще на второй неделе из утиля мастерских: списанная диспетчерская гарнитура, моно, один вкладыш, я перебрал ее, сменил капсюль и шнур. Гарнитура была того же казенного семейства, что у матери на терминале, я это отметил, когда паял, и мысль не стал разворачивать: мысль была из тех, которые разворачиваются сами и не туда.

Я сел на ящик, включил питбой штатно, воткнул наушник и сказал негромко, в серую жестяную тишину:

— Мири. Секция В-11-бис, посторонних нет, стены глухие, я проверил. Режим тишины снимаю. Прием.

Три секунды. Ее вечные три секунды, за которые я успел испугаться, что семь недель молчания, это не пауза, а атрофия.

— Принято: режим тишины снят, — сказала Мири. Голос был ровный, служебный, тот же, что на трапе. И сразу, без перехода, тем же голосом: — Зафиксировано сорок девять суток без регламентного обслуживания носителя. Ты опять не спал, курсант. Расчетное недосыпание: часы. Много часов. Точность страдает, вычислитель занят другим.

— Чем занят?

— Проверкой. — Пауза, короче обычной. — Сорок девять суток, это много входящих данных без исходящих. Я составляла опись. На случай, если разговор не возобновится, опись должна была остаться полной.

Я сидел на ящике из-под фильтров и молчал, потому что горло делало глотательные движения без моего распоряжения. Она составляла опись. Семь недель, в темноте тумбочки, под чужой бумагой, она раскладывала по полкам все, что у нее было, на случай, если я больше не заговорю. Я знал это состояние. Я сам так жил однажды, между гонкой и экзаменом, когда казалось, что все двери закрылись: перебирал инструмент. Опись, это последнее, за что держится технарь.

— Разговор возобновится, — сказал я. — Расписание такое: минимум два вечера в неделю, этот адрес. Если пропуск, значит, наряд или зачеты, не тревога. Тревога, это если пропущено четыре подряд. Принято?

— Принято: два вечера, порог тревоги четыре. — И, после укороченной паузы: — Рекомендация: начать с доклада. У тебя сорок девять суток происшествий, у меня сорок девять суток тишины. Обмен неравноценный. Начинай.

И я начал. Я вывалил ей все: Варгу с его полусекундой, склад и старшину с планшетом, Краса с корытом, схему кубрика, Мери с ее «слышит раньше сирены», пункт двенадцать приложения «Н», параграф о работах по согласованию. Говорил, наверное, час, вполголоса, с ящика, как докладывают не начальству, а напарнику, который был в рейсе и все пропустил. Она слушала, как умеет только она: с уточняющими вопросами в правильных местах. «Сформулируй дословно, что сказал старшина». «Какова была задержка между вопросом Краса и твоим ответом». «Пункт двенадцать: процитируй».

Пункт двенадцать я процитировал наизусть, я его теперь всегда буду наизусть.

Пауза после цитаты вышла длинная, секунд шесть, двойная норма.

— Оценка риска, — сказала Мири наконец. — Твоя система допускает единственный отказ. Резервирование отсутствует. По корабельным нормам такая схема к эксплуатации не допускается.

— Знаю. Но другой схемы нет.

— Есть, — сказала она. — Схема с недопущением отказа. Требование: опережающий контроль по всем дисциплинам. Перевод: учись так, чтобы зачет был формальностью, а не событием. Начинаем сегодня. Что у тебя завтра по расписанию?

— Основы варп-навигации, семинар… Мири. Сейчас двадцать три десять.

— Зафиксировано: двадцать три десять. Первая задача через минуту. — И, поскольку я, видимо, издал звук, который она классифицировала как протест, добавила, ровно, без нажима, со своей трехсекундной выдержкой: — Курсант. У тебя ноль пересдач. У меня ноль возможностей нести тебя до Целины на руках. Работаем с тем нулем, который поддается исправлению.

И мы работали. До часу ночи, в жестяной комнате с плакатом, при свете времянки: она диктовала задачи, я решал вслух, она говорила «принято, следующая», и это «принято, следующая» ложилось на меня, как ложится на замерзшего рабочая куртка. Дома, на Целине, она гоняла меня так перед экзаменом. Значит, вот что вернулось. Не голос в наушнике. Порядок вещей.

Один раз, на восьмой, что ли, задаче, я решил быстрее, чем она успела продиктовать до конца, и не удержался:

— Может, похвалишь?

— Похвала не входит в перечень штатных процедур, — сказала Мири. Пауза, три секунды ровно. — Задача решена верно, курсант.

Это и была похвала. Я ухмыльнулся в жестяную темноту и стал ждать следующую задачу.

А под конец, когда я уже сматывал наушник, она выдала то, ради чего, как выяснилось, весь вечер держала паузу. Не спросила. Доложила:

— По твоему параграфу о вспомогательных работах. В формулировке зазор: «по согласованию с соответствующей службой» не определяет форму согласования. Письменная форма не установлена. Вывод: устное согласие руководителя службы является согласованием в смысле параграфа. Вероятность, что составитель имел в виду иное: высокая. Вероятность, что это имеет значение: ноль. Написано то, что написано.

Я замер со шнуром в руке. Я читал этот параграф шесть раз. Я, лучший на этой станции специалист по щелям в регламентах, прошел мимо зазора, который она нашла с одного прочтения, со слуха, из тумбочки.

— То есть достаточно, чтобы старший в доках сказал «приходи»?

— Достаточно, чтобы он не сказал «не приходи», — уточнила Мири. — Но рекомендую надежный вариант: пусть скажет «приходи» при свидетеле. Свидетеля выбери скучного.

Свидетеля выбери скучного. Семь недель в тумбочке, и вот пожалуйста: она не растеряла ни калибровки, ни хватки, а прибавила такое, чему я, кажется, ее не учил. Я шел в кубрик по спящим коридорам и думал две мысли попеременно. Первая была теплая: у меня снова есть напарница, нычка держит, расписание живет, порядок вещей восстановлен.

А вторая была такая: она читает правила лучше меня. С одного прочтения. Из ящика.

Пока это было удобно.

Глава 6

Доки кампуса

Операцию «согласование» я готовил, как готовят стыковку: по шагам, с резервами и с расчетом на то, что все пойдет не так.

Старшего техбригады доков я к тому времени знал в лицо и по повадке: немолодой, широкий, седой ежик, из тех конкордатских стариков, которые видали и Академию до Империи, и Империю до нынешней, и на все это вместе взятое смотрят, как смотрят на погоду. Фамилия его была Ходан, звали его в доках исключительно Старшим, и разговаривал он в среднем реже Мери, что я до знакомства с ним полагал технически невозможным.

Заходить к такому с просьбой «возьмите подработать» было бессмысленно: просьба, это нагрузка, а незнакомый первогодок, нагрузка без паспорта. Заходить полагалось иначе, и как именно, мне подсказала сама Академия.

В доках, я приметил это еще из нарядов, третий месяц стоял на приколе учебный буксир с бортовым номером восемь, и стоял он не по делу, а по загадке: бригада перебрала ему все, что положено, а он на прогреве давал плавающую просадку тяги, необъяснимую и оскорбительную. Загадку эту в доках уже не решали, а пережидали: заявка на заводского специалиста ушла в метрополию и вернулась с резолюцией, которую вы уже знаете. Перенос на следующий квартал.