Гизум Герко – Обнуление (страница 8)

Марк смотрел на переставшую мигать лампу так, как будто я при нем починил закон природы.

— Заявка же вернулась, — сказал он растерянно. — С резолюцией, я ее сам видел.

— Лампа про резолюцию не знает, — объяснил я. — Она знает про контакт. Контакт поджат.

— Но так нельзя, потому что есть порядок, и он где-то написан.

— Есть, — согласился я. — Теперь есть. Раньше было мигание.

Марк думал над этим весь вечер, я видел по его лицу: у него внутри со скрипом расширялась картина мира, впуская в себя ремонт, произведенный вне очереди и без бланка. К отбою он, кажется, справился, потому что перед сном спросил, не посмотрю ли я заодно его планшет, у которого «залипает уголок». Уголок я посмотрел. С этого и покатилось.

За две недели через мои руки прошли: замок рундука Дэйва (перекос петли), три планшета (у всех залипали одинаковые уголки, конструктивная болезнь), нагреватель для воды из соседнего кубрика (тайный, запрещенный, я его чинить отказался, а показал, почему он греет воду заодно с переборкой, и хозяева сами вынесли его в утиль, бледные), и швейный степлер Мери. Степлер она положила мне на стол молча, вместе с талоном на сахар. Я так же молча починил и талон вернул: с соседей по кубрику брать нельзя, это было мое правило, старое, еще с блока. Мери посмотрела на возвращенный талон, потом на меня, своим длинным взглядом, кивнула и с тех пор стала оставлять мне на столе вещи вообще без комментариев, как оставляют приборы в ремонтную мастерскую, в которой уверены.

Экономику кубрика и потока, кстати, стоит описать, пока не забыл, потому что она была прекрасна в своей неизбежности: где Империя вводит норму, там окраина заводит рынок.

Валют было три. Сахар, наряды и информация. Сахар, твердая валюта, порционный, по два кубика к чаю, копился, занимался и отдавался с процентом. Наряды, валюта отрицательная, долговая: наряд можно было продать (заступить за другого) или купить (спихнуть свой), курс плавал вокруг шести кубиков за штуку и подскакивал перед выходными. Информация шла по бартеру и была самой ценной: что спрашивает на зачете инструктор Юмм, в какую смену в прачечной не мнут форму, когда очередная ночная тревога. Последним товаром монопольно владел Марк, вычисливший график тревог Варги, никакой мистики, сказал он мне гордо, простой анализ: тревоги коррелируют с прибытием бортов снабжения, Варга не любит, когда кадеты спят, пока другие разгружают. Я в эту экономику вошел осторожно, со своим товаром: мелкий ремонт. Брал по-божески, с чужих кубриков кубик-два, со своего ничего, и через месяц выяснилось, что мой курс стабильнее сахарного. Сахар обесценивался после каждой посылки из дома кому-нибудь из городских. Сломанные уголки планшетов не обесценивались никогда.

Рынок нарядов заслуживает одной зарисовки с натуры, для истории. Четверг, вечер, коридор палубы С. Кадет Лоусон из четыреста десятого, городской, получил наряд на выходной, на гальюны, а у него, по слухам, на выходной был запланирован сеанс связи с девушкой, оставшейся в метрополии. Лоусон вышел на рынок с предложением: восемь кубиков. Рынок, почуяв отчаяние, лег в дрейф: девять… десять… Дэйв уже шевелил губами, пересчитывая свои запасы, когда я, проходя мимо с починенным планшетом, вполголоса заметил, что в этот выходной в гальюнном хозяйстве плановая замена картриджей очистки, работа на двадцать минут, а не на четыре часа, наряд считается отбытым по факту замены, пункт есть в регламенте хозслужбы, я читал его в наряде на прошлой неделе.

Рынок замер. Лоусон посмотрел на меня взглядом утопающего, которому сказали, что здесь мелко и можно встать. Наряд ушел Дэйву за три кубика, Дэйв отработал свои двадцать минут и вернулся к обеду, Лоусон отговорил с девушкой свой сеанс, а ко мне с того четверга на рынке образовалось отношение, которое я не сразу распознал, а распознав, крякнул: меня стали числить биржевым аналитиком. Человеком, который знает про наряды то, чего не знает рынок. Совершенно незаслуженно: я знал не про наряды, я знал про регламенты. Но объяснять разницу было бесполезно, я попробовал дважды. На Целине меня бы поняли с полуслова. Здесь смотрели с уважением и ждали новых котировок.

Про сахар доложу отдельный случай, потому что он вошел в фольклор потока и потому что в нем впервые проявила себя Мери.

Хранение сахара сверх пайковой нормы формально нарушением не было, но дежурные офицеры на осмотрах тумбочек смотрели на сахарные залежи косо, а у косого взгляда офицера всегда найдется статья. Поэтому поток прятал. Прятал вдохновенно: в банках из-под пасты, в запасных ботинках, в полостях коек, о которых я, как человек, эти койки чинивший, знал все. И вот на плановом осмотре дежурный, молодой лейтенант с нюхом таможенника, пошел по нашему коридору со сканером, и по кубрикам покатилась беззвучная паника: сахарный запас потока к тому дню составлял, по оценке Марка, четыре месячных нормы.

Наш кубрик лейтенант прошел без единой находки, и, когда дверь закрылась, Дэйв, сидевший все это время с лицом честного человека, каким оно бывает только у очень виноватых, выдохнул и полез под койку проверять заначку. Заначки не было. Дэйв издал звук раненого дизеля. И тогда Мери, не отрываясь от конспекта, произнесла первую на моей памяти полную фразу, адресованную кубрику:

— В прачечной. Мешок с несезонным. Досмотру не подлежит, опечатан до зимы.

Пауза была общая и длинная. Дэйв смотрел на нее, как на явление природы.

— Ты когда успела?

— Вчера, — сказала Мери и перевернула страницу.

Вчера. То есть за сутки до осмотра, о котором не знал даже Марк со своей аналитикой. Я записал это наблюдение в схему кубрика, в графу «Мери», где до того было пусто, первой строкой: «слышит систему раньше сирены». Строка ничего не объясняла, но с ней пустота хотя бы обрела техпаспорт.

Теперь про столовую, потому что именно там состоялось событие, ради которого я, собственно, и завел эту главу.

Столовая Академии, это зал на четыреста глоток, работающий в три смены, и по акустике он проектировался, подозреваю, тем же человеком, который проектировал сирену: любое слово, сказанное громко и удачно, разносилось по залу мгновенно и без потерь. Это важно для понимания дальнейшего.

Ливена Краса я к тому времени уже знал заочно, от Марка, у которого досье на Краса занимало почетный первый номер. Сын коммодора Краса, командующего чем-то большим на Внешнем рубеже. Фамильная династия: четыре поколения флота. Лучший результат вступительных в нашем наборе, легальный, без скидок, Марк проверял дважды, потому что не поверил. Живет в кубрике на двоих, положенном ему по какой-то старой квоте для семей комсостава, вежлив со всеми, форма сидит, как влитая, потому что, шепотом сообщил Марк, подогнана частным портным на узле, что не запрещено, но и не предусмотрено.

Я его до того вечера видел издали и вблизи не интересовался: высокий, ровный, чистый, из тех, кого система производит как эталон, для калибровки остальных. Таких у нас на Целине не водилось, экземпляр был мне в новинку, но коллекционером людей я никогда не был, у меня по этой части Марк.

В тот вечер наши смены в столовой совпали, и Крас со своим столом оказался через проход от нашего. Разговор у них шел о домах, кто откуда, обычный кадетский разговор второго месяца, и я в него не встревал, я ел. Пока Крас, дослушав чей-то рассказ про сельскую луну, не повернул голову к нашему столу. Внимание его, я почувствовал, было направленным, как прожектор, и наведен прожектор был по данным, полученным заранее: он знал, кто я, до того, как спросил.

— А вы ведь с Целины, кадет? — Голос был вежливый, звучный, поставленный. Зал, по своему акустическому обыкновению, начал стихать. — Я читал про вашу планету. Скажите, это правда, что там едят из одного корыта с дронами?

Вот теперь тихо стало по-настоящему. Четыреста глоток, минус наша с Красом пара сотен, ждали. Дэйв рядом со мной перестал жевать и стал медленно наливаться темным, как перегретый теплоотвод. Марк уткнулся в поднос с видом человека, который заранее вычислил жертву и теперь при ней присутствует. Мери не изменилась в лице, только взгляд ее, длинный, переместился на меня, и в нем впервые за два месяца читалось что-то, похожее на любопытство.

Вопрос, отдам должное, был собран грамотно. Не оскорбление, за оскорбление наряд, а вопрос, любознательный, почти сочувственный. Отвечать «нет» глупо: оправдывающийся виновен. Смолчать, признать. Полезть в бутылку, подарить ему спектакль и наряд себе. Схема была без выигрышного хода, маленький безвыигрышный сценарий, и я узнал конструкцию: у нас в баре «Житница» такие вопросы задавали чужакам от скуки, и дед-бармен учил меня, четырнадцатилетнего, единственному рабочему ответу. Не спорь с байкой. Поправь правдой.

Я доел ложку каши, не торопясь, потому что торопиться в таких делах, себя не уважать, поднял глаза и сказал ровно, в полный голос, благо акустика способствовала:

— Неправда. Дронов кормят по графику. А людей как получится.

Секунду зал молчал, обсчитывая. Потом грохнуло.

Смеялись не над Целиной, вот в чем штука, и не надо мной: смеялись над правдой, узнав ее в лицо. Половина этого зала, вся его окраинная половина, выросла при точно такой же раздаче, где у техники график, а у людей «как получится», и сформулированное вслух это знание оказалось смешным тем особым смехом, которым смеются над своим. Ржал Брун за дальним столом, стуча кулаком. Ржали рудничные, аграрные, станционные. Дэйв рядом со мной хохотал так, что подпрыгивали подносы, и переспрашивал: «По графику! Слышь! А людей как получится!», как будто это не при нем было сказано. Даже за преподавательским столом, я заметил, кто-то спрятал усмешку в кружку.