Гизум Герко – Обнуление (страница 15)

Дэйв, получив от инструктора разрешение «пошевелиться в пределах ремней», отважился отпустить подлокотник, повисел секунду на одних ремнях и заржал от счастья в голос, на весь салон, так заразительно, что заржали все, включая бледных и включая, я видел, инструктора. Не ржала только Мери: она разжала руку, выпустила стилус, посмотрела, как он висит, поймала, спрятала. Все. Проверила лично, работает ли невесомость. Работает, зафиксировано.

Перед невесомостью, к слову, был инструктаж, и на инструктаже инструктор-пилот показал себя человеком с методикой. «Главное в невесомости, кадеты, не героизм, а инвентаризация. Все, что не закреплено, полетит. Список того, что обычно летит у первогодков, зачитываю по опыту: стилусы, очки, пуговицы, содержимое карманов и содержимое желудков. По первым четырем пунктам проверились. По пятому надейтесь». Проверились. У соседа Дэйва слева обнаружился в нагрудном кармане неучтенный сухарь, изъятый под общий смех в пользу инструктора: «Конфискат. Съем на орбите, буду первым человеком, съевшим ваш сухарь в невесомости, гордитесь».

Обратно шли по длинной дуге, с двумя учебными доворотами, чтобы показать нам маневр. На довороте тело мое опять сработало без запроса: перенесло вес заранее, за полсекунды до крена, точно в ту сторону. Я поймал себя на этом уже по факту, как ловил на складе, и удивился: откуда. Пилотированию меня никто не учил. Потом сообразил: гонки. Лоадер в повороте кренится так же, и кто не умеет читать крен заранее, тот знакомится с отбойником. Тело выучило это на Целине, задаром, и теперь конвертировало гоночную науку в летную по собственному курсу, не спрашивая хозяина. На посадке УТ-31 села в захваты с лязгом, от которого половина потока подпрыгнула, а вторая половина сделала вид, что не подпрыгнула. Полет окончен. Три часа сорок минут, включая двадцать минут невесомости, ноль происшествий, один пакет.

Кадет с пакетом, восстановим справедливость, борт таки помыл: традиция оказалась не шуткой, а действующим нормативом, и вечером он, в фартуке поверх формы, под руководством того самого борттехника, надраивал салон УТ-31, а поток ходил мимо стартовой палубы «случайно» и выражал сочувствие в формах, от которых сочувствуемому хотелось под палубу. Дэйв, добрая душа, сходил и честно помог ему полчаса, вернулся задумчивый и сообщил кубрику итог полевого исследования: «Борттехник сказал, за двадцать лет пакетом пользовались триста человек, и все триста мыли. Говорит, чище всего борт был в год, когда столовая травила рыбным». Мы легли, а Дэйв еще ворочался и, засыпая, пробормотал: «Триста человек… это ж какая история у машины». У Дэйва внутри жил летописец, о котором сам Дэйв не подозревал.

И вот тут, на разборе, началось самое интересное, ради чего я, собственно, и веду эту главу.

Разбор полетов у первогодков обычно проводит инструктор: как сидели, как дышали, кто позорил форму пакетом. Но в этот раз в учебном классе, куда нас завели после борта, рядом с инструктором стоял некто, от кого поток на входе спотыкался взглядом и дальше уже смотрел только украдкой.

Сайлен. Первый живой сайлен в моей жизни, и, судя по лицам, не только в моей.

Про сайленов я знал, что положено по школьной программе и по байкам: раса из Доминации, живут при Империи давно, числом мало, заняты, где счет и анализ. Байки добавляли к этому чепуху про чтение мыслей, которую сами же байки и опровергали соседней фразой: если бы читали, разве работали бы аналитиками.

Вживую сайлен оказался… я поискал слово и нашел точное: откалиброванным. Высокий, узкий, серо-зеленоватый, в форме без знаков различия, стоял он неподвижно, как выставленный прибор, и единственным движением на нем было моргание: изредка, поверх обычного века, снизу вверх проходило второе, полупрозрачное, как шторка объектива. Я увидел это второе веко и дальше уже ждал его, как ждут стрелку на шкале.

Инструктор отговорил свое, бытовое, про пакеты и осанку, и передал слово: «Аналитик учебных полетов разберет телеметрию». И сайлен заговорил, голосом ровным и без акцента, если не считать акцентом то, что фразы выходили из него готовыми, как детали из станка.

— Телеметрия вылета обработана, — сказал он. — Групповые показатели в норме. Индивидуальные распределены штатно, с одним замечанием общего характера.

Он обвел класс взглядом, медленным, без выражения, как сканером.

— Вероятность того, что среди вас есть пилот, составляет одиннадцать процентов. Вероятность того, что он об этом знает, ниже.

И замолчал, дав потоку прожить эту фразу.

Поток прожил ее бурно, хоть и беззвучно: тридцать человек одновременно решили, что одиннадцать процентов, это про них, и одновременно испугались, что не про них. Марк рядом со мной перестал дышать: в его таблицах, я уверен, уже строилась модель, кто. Дэйв наморщил лоб, честно поделил одиннадцать на тридцать, получил ерунду и успокоился.

А мне стало холодно, и я даже не сразу понял почему. Потом понял. Фраза была не мотивационная. Мотивационные фразы говорят «в каждом из вас», а тут была цифра с хвостами, одиннадцать, не десять и не пятнадцать, и цифра эта означала, что телеметрию нашего автобусного сидения в ремнях кто-то прогнал через модель, которая умеет отличать пилота от пассажира по тому, как человек сидит, дышит и куда смотрит на маневре. Нас взвесили. Всех, скопом, в фоновом режиме, как взвешивает весовая проезжающий лоадер, и весовщику было настолько все равно, что он сообщил нам результат вслух, как прогноз погоды.

Дальше сайлен разобрал три обезличенных примера «неэффективного наблюдения», и обезличенность их была отдельным жанром жестокости, потому что опознавались все трое мгновенно. «Наблюдатель, потративший семнадцать процентов полетного времени на проверку сохранности собственных очков». Марк рядом со мной окаменел. «Наблюдатель, чей пульс на протяжении невесомости превышал показатели аварийной нормы при отсутствии аварии; отмечаю: субъективное счастье телеметрией не считывается, считывается тахикардия». Дэйв просиял: попасть в отчет ему было лестно любой строкой. «И наблюдатель, воспользовавшийся гигиеническим пакетом на четвертой минуте невесомости из двадцати; эффективность наблюдения за оставшиеся шестнадцать минут оценке не подлежит». По классу пробежал смешок, задавленный уставом. Сайлен переждал его, как пережидают помеху на линии, навел на нас еще раз свой шторочный взгляд и закончил без перехода:

— Вопросов процедура не предусматривает. Данные будут доступны вашим инструкторам. Я благодарю поток за материал.

За материал. Не «за внимание», я расслышал точно.

После разбора инструктор, оставшись без сайлена, добавил от себя человеческое: вылет прошел штатно, поток не опозорился, следующий этап через месяц-полтора, и на следующем этапе кое-кто из нас уже сядет за дублирующий пульт. По классу прошла волна выпрямленных спин. Инструктор оглядел эту волну, зевнул знакомым мне академическим зевком и остудил: «Не радуйтесь. Дублирующий пульт, это место, где лучше всего видно, что вы ничего не умеете. С обзором на собственную беспомощность. Готовьтесь по матчасти».

Уже в коридоре, по дороге в столовую, поток отмер и загалдел: одиннадцать процентов пошли гулять по рукам, обрастая версиями. Сходились на Красе: лучший на вступительных, династия, кому же еще. Крас, спрошенный в лоб кем-то из своих, повел плечом и сказал, что статистические провокации, это метод и на методы он не отвлекается. Красиво сказал, как все, что он говорил.

Вечером я отнес день в нычку, как относят находку на оценку. Мири выслушала весь доклад, от лючка до «благодарю за материал», не перебивая, что само по себе означало высшую степень внимания: обычно она вставляла уточнения на каждом третьем предложении.

— Сайлен, — сказала она, когда я закончил. — Аналитик. Работает с телеметрией. — Пауза, тройная. — Оценка методики: корректная. Модель, различающая оператора и пассажира по моторике, реализуема на кадетском вычислителе. Я реализовала бы лучше.

— Не сомневаюсь. Меня интересует, что его модель насчитала на мне.

— Данных нет, — сказала Мири ровно. — Есть рекомендация. — Пауза. — На следующем вылете сиди, как пассажир. Определение пассажира: существо, которое смотрит в иллюминатор и не помогает бортом на маневре. Тренировку можно провести здесь. Табурет имеется.

Я честно попробовал. Сел на ящик, расслабил спину, сделал лицо человека, которому все равно, куда его везут. Продержался, по ее замеру, девяносто секунд, на девяносто первой рука сама полезла поправить времянку, которая чуть слышно зудела на плохом контакте.

— Зафиксировано: девяносто секунд, — подвела итог Мири. — Прогноз по маскировке моторики: неблагоприятный. Альтернативная стратегия: не давать телеметрии поводов. Перевод: не летай интересно, пока не положено летать интересно.

Не летай интересно. Я записал и это, в раздел, который в моей тетради медленно разрастался и назывался у меня, без затей, «как быть скучным». Раздел пополнялся весь год, а исполнялся, честно скажу, через раз: скучным я умел быть лицом, голосом и бумагой. Руки и кривые, как выяснялось, в заговоре не участвовали.

Я в обсуждении не участвовал днем, а теперь, после нычки, шел и доделывал мысль, которая началась в классе с холодка, и додумал я ее до половины, а дальше бросил, потому что дальше она не шла, упиралась.