Гизум Герко – Обнуление (страница 14)

— Пойду, — сказал я.

— Знаю, — сказал Ходан и ушел в док.

И я остался стоять у ворот с двумя новостями о себе. Первая: меня позвали наверх, и это было заработано руками, по-честному, лучшей валютой из существующих. Вторая новость была насчет первой: наверх, это где больше денег, больше железа и больше глаз.

А в тумбочке моего кубрика, под самой скучной бумагой этого сектора, лежала напарница, которой любые глаза были противопоказаны в любых количествах. И чем выше меня поднимало, тем длиннее становилась тень, которую мы отбрасывали вдвоем.

Глава 7

Пассажир

Объявление висело на доске приказов с понедельника: «Учебный вылет № 1, поток 09, борт УТ-31, кадеты в качестве наблюдателей». Поток гудел неделю. Для двух третей наших это был первый выход в космос не в криокапсуле, а глазами, и к пятнице градус ожидания поднялся до того, что Дэйв трижды пересказал мне слух, будто в невесомости нельзя чихать, разорвет, а Марк составил личный чек-лист подготовки из тридцати одного пункта, включая пункт «не есть бобовое за сутки», подчеркнутый, как все важное в его жизни, дважды.

Я в общем гуле не участвовал по технической причине: у меня космос уже был. Семь рейсов полузайцем на грузовом челноке да перелет сюда спящим грузом в трюме, о чем поток знать не мог и не должен был. Поэтому я гудел молча и о своем: для меня в этом вылете интересен был не космос. Мне был интересен борт.

Но сначала о том, что случилось за два вечера до вылета, в нычке, потому что без этого разговора не понять половину дальнейшего года.

Я пришел с конспектами, мы отработали штатную порцию навигационных задач, и, сматывая наушник, я сказал, как о решенном:

— В субботу вылет. Учебный, наблюдателями. Тебя не беру.

Пауза. Обычная, тройная. Потом:

— Обоснование.

— Борт учебный, наверняка с телеметрией на все, что дышит. Кадетов, возможно, досматривают перед посадкой. Риск не считается с выгодой: ты нужна мне в полете, как… — я поискал сравнение и не нашел, — никак не нужна. Сидеть наблюдателем я способен самостоятельно.

Пауза вышла длиннее штатной, секунд пять, и я уже приготовился к разбору моего «обоснования» по пунктам, потому что слово «наверняка» в нем торчало, как гвоздь из подошвы. Но она сказала другое:

— Принято: на вылеты не беру. Правило постоянное. — И после короткой доборной паузы: — Вероятность, что ты справишься без меня, достаточная.

Я полчаса потом решал, что это было: комплимент, диагноз или прогноз погоды. Решил, что все три, у нее это умещается. И еще решил, уже засыпая, что «правило постоянное» она произнесла с какой-то своей интонацией, которую я тогда поленился разбирать. Зря поленился. У нее не бывает интонаций без содержания.

Пятничный вечер в кубрике прошел под знаком подготовки, и это был спектакль, за который я бы заплатил. Марк гонял свой чек-лист вслух, по ролям: «Пункт девятнадцать: проверить фиксацию очков. Ремешок». Ремешок для очков он выменял у старшекурсников за четыре кубика и примерял его весь вечер, становясь в нем похожим на сварщика из учебного фильма. Дэйв допрашивал меня, как единственного в кубрике человека с репутацией «технического», по всему списку своих страхов: правда ли, что в невесомости кровь приливает к голове и все видят зеленое (неправда, но лицо опухает, готовься быть красавцем), правда ли, что чихнуть, значит, улететь (закон сохранения импульса, Дэйв: улетишь, но недалеко и затылком вперед), и, шепотом, самое сокровенное: а если борт сломается, ты же починишь? Я сказал, что борт не сломается. «А если?» Починю, сказал я, чтобы он спал, и Дэйв ушел к себе успокоенный, а я остался с неприятным открытием: оказывается, я уже выдаю гарантии. Как все уверенно живущие люди, ни разу не спрошенные по своим гарантиям всерьез.

Мери в подготовке не участвовала. Мери вечером начистила ботинки, что делала перед любым событием, от зачета до прививки, и легла по расписанию. Система координат, в которой прививка и первый космос требуют одинаковых приготовлений, была мне пока недоступна, но внушала уважение.

Суббота. Стартовая палуба. Борт УТ-31.

УТ-31, учебно-транспортная коробка на тридцать мест, из тех машин, которые проектируют без вдохновения и потому они летают по пятьдесят лет: ломаться в ней нечему, кроме людей. Поток выстроили у трапа за сорок минут до посадки, и эти сорок минут кадеты провели по-разному. Кто-то бледнел заранее, впрок. Марк сверялся со своим чек-листом. Мери стояла, как стояла всегда, будто очередное место, куда ее поставили, ничем не отличается от предыдущего.

А я, попросив у дежурного разрешения «осмотреть борт снаружи в учебных целях», получил свое «осматривай, не трогай» и пошел вдоль корпуса. Трогая, разумеется. Как иначе осматривать.

Докладываю, что борт рассказал ладони. Машина честная, ухоженная средне: по регламенту, без любви. Заклепочные швы родные, латок три, все старые, приличные. Стойки шасси перебраны недавно, смазка свежая. Люфт на левой створке грузового не критичный, но взят на карандаш чьим-то мелком до меня, метка полустертая. И на технологическом лючке гидравлики, на брюхе, у самого среза, четыре винта из шести затянуты, пятый дотянут вполсилы, шестой стоит для мебели: прослаблен так, что я провернул его ногтем.

Ноготь, конечно, зря. Но кто ж знал, что он настолько.

Лючок гидравлики, это не катастрофа. На гражданской туше я бы отметил и забыл: там таких лючков полсотни, и летают. Но это был учебный борт, набитый первогодками, и там, где я вырос, действовало правило, вбитое насмерть: увидел, доложи. Не потому, что за этим следят, а потому, что не доложивший становится соучастником всего, что случится дальше.

Я нашел борттехника, немолодого, с планшетом предполетки, и доложил по всей форме, которую знал: борт такой-то, лючок такой-то, два крепежных винта не обеспечивают затяжку, прошу проверить.

Борттехник посмотрел на меня так, как смотрят на говорящую швабру.

— Кадет, — сказал он, — ты предполетку подписываешь? Нет. Вот когда будешь подписывать, тогда будешь и винты считать. А пока это не твоего ума дело. В строй.

— Есть в строй.

Я развернулся и пошел, и, уже отойдя, услышал спиной, как он, выждав приличную паузу, ругнулся вполголоса, присел у брюха и защелкал инструментом. Оба винта, судя по звуку, дотянул. Порядок эпизода вышел такой: сначала мне объяснили, что я дурак, потом молча сделали, как я сказал. Я шел в строй и записывал в тетрадь, в голову, правило, которое потом пригодилось мне не раз и однажды чуть не опоздало: здесь можно быть правым, нельзя быть правым вслух. Правота без погон, это дефект речи. Услышать ее услышат, исправить исправят, но останешься ты не «тем, кто заметил», а «тем, кто не по чину открыл рот».

Дома было наоборот. Дома правота весила больше говорящего: скажи хоть мальчишка «под краном трещина», кран остановят. Потому что кран, если что, упадет на всех, без учета чинов. Может, поэтому у нас на свалке и не было чинов. Некогда было.

Посадку объявили, поток загрузили, пристегнули, проверили. Изнутри УТ-31 был честным автобусом: два ряда кресел вдоль бортов, между ними проход, иллюминаторы, запах старой обивки и нового страха. Инструктор-пилот, проходя, оглядел наши лица и выдал, судя по обкатанности, штатную шутку всех первых вылетов:

— Пакеты в кармане кресла. Кто воспользуется, тот и моет борт. Традиция.

Стартовали мягко. УТ-31 отвалила от причальной фермы, довернула, и в иллюминаторах поехало: сначала белый бок кампуса, потом решетки ферм, потом планета, целиком, залитая утренним светом, и, наконец, звезды.

По салону прошел общий вздох, у каждого свой. Дэйв рядом со мной вцепился в подлокотники и смотрел в иллюминатор с лицом человека, которому одновременно снится лучший и страшный сон. Марк методично фотографировал глазами и шевелил губами: не то молился, не то вел хронометраж. Кто-то сзади все-таки добыл пакет, и звук этот, деликатно замятый соседями, обозначил первую потерю.

А я смотрел на звезды и проводил ревизию обещаний.

Ролик, тот самый, рекрутский, обещал: «звезды станут ближе». Я помнил кадр: кадет у иллюминатора, и звезды у самого лица, крупные, как заклепки. Так вот, докладываю: не стали. Звезды из иллюминатора УТ-31 были ровно те же, что с крыши блок-контейнера на Целине: мелкие, колючие, на своих местах. Та же Пыльная дорога через весь купол неба, тот же прищур Старика, только пол под ними чище и не воняет озером. Расстояние до звезд, если кто не в курсе, от переезда не меняется: до них далеко отовсюду одинаково.

Ближе стали не звезды. Ближе стал я. На сто девяносто километров орбиты и на полгода жизни, если считать от кладбища кораблей. И это, решил я, глядя в холодное стекло, честная сделка: звезды пусть стоят, где стояли. Двигаться, это по моей части, у них масса не та.

Невесомость нам дали на двадцать минут, штатную, объявленную заранее: инструктор погасил тягу, и салон всплыл. Ощущение я знал по грузовым рывкам, но там оно было короткое и ворованное, а тут легальное, долгое, разрешенное, и оказалось, что легальная невесомость скучнее ворованной ровно настолько, насколько положено всему легальному. Тело висело в ремнях, желудок поворчал и согласился, пыль в луче света встала колонной и стояла, как построенная. Красиво. Скучно и красиво, и я поймал себя на том, что оцениваю красоту по-рабочи: в невесомости хорошо паять, припой не течет куда не надо. Мечта сбывалась, как ей и положено у нас, ямных: в пересчете на технологию.