Гизум Герко – Обнуление (страница 17)

— Несоответствие размера и претензии. — Пауза. — Уточнение: смешно, когда слабый ведет себя как сильный?

— Иногда. Если слабому за это ничего не будет.

— Уточнение: почему смешно, только если не будет последствий?

И вот тут я, пятнадцати лет от роду, сидя в списанной вентсекции с паяльником в руке, докопался до дна, о существовании которого не подозревал. Я думал вслух, медленно, как разбирают незнакомый узел, и выходило примерно следующее. Смешно там, где должно быть страшно, но не страшно. Кража, это страшно: у нас на Целине за кражу еды били смертным боем. Но здесь кража понарошку, слабый не пострадает, сильный не обеднеет, и страх, которому положено включиться, включается и обнаруживает, что работы нет. И вот этот холостой ход страха, этот резкий сброс давления, он и выходит из человека смехом, как воздух из клапана. Так у людей устроено, сказал я. Мы смеемся над тем, чего боимся, в тот момент, когда оно оказывается неопасным. Поэтому самые смешные, это голод, начальство, смерть и позор: главные наши страхи, весь список.

Пауза после этого монолога стояла долгая. Секунд восемь. Рекорд сезона.

— Принято, — сказала Мири наконец. И по этой паузе я так и не понял, что именно принято: формула смеха или что-то большее, что она вычислила из формулы про меня, про Целину и про то, почему пацан с планеты, где за еду бьют смертным боем, ржет над сценой кражи еды до слез.

Досматривали молча. На финале куска, дальше чип опять был битый, она сказала:

— Продолжение материала запрошено.

— В следующий выходной, — сказал я твердо, потому что решение принял еще на середине. — Один кусок за вечер.

— Обоснование?

Обоснований у меня было два, и я честно предъявил оба. Первое, техническое: визор грелся, термопрокладка, даже новая, держала минут сорок, дальше левый экранчик собирался в обморок. Второе… второе я формулировал осторожно, подбирая слова, потому что оно было не про технику. На Целине коллекция из двадцати шести чипов растянулась у меня на десять лет, и в этом был не только дефицит. Вещи, которых мало, весят правильно. Проглоти я всю коробку за месяц, и это была бы не киношкола, а свалка впечатлений, а я, как профессионал, знаю, чем свалка отличается от склада: на складе можно найти, что взял.

— Принято: один фрагмент за вечер, — сказала Мири. И добавила, своим служебным, без выражения: — Обоснование два зарегистрировано с примечанием. Примечание: данные усваиваются порциями. Формулировка твоя, смысл мой. Совпадение зафиксировано.

Совпадение зафиксировано. Между прочим, это у нее была высшая форма одобрения, я к тому времени уже разбирался в оттенках.

Так началась киношкола, и дальше она пошла расписанием, вплетясь в наши вечера между навигационными задачами и ревизией рисков: один кусок, разбор, реестр. Про реестр надо отдельно, потому что таких реестров, я уверен, не велось больше нигде в обитаемой галактике.

Она каталогизировала кино. Не пересказывала, а именно вела учет, как ведут учет запчастей: реестр сцен, реестр приемов, реестр «почему смешно» с пометками «подтверждено» и «не подтверждено». «Подтверждено», это значит, я заржал там, где ее формула предсказывала. «Не подтверждено», это значит, формула дала сбой, и сбой уходил на разбор: почему смешное по всем параметрам оказалось несмешным, и наоборот. Один раз я хохотал над сценой, в которой, по всем ее реестрам, было не смешно, а страшно: герой падал в мусорный пресс. Мы разбирались полчаса, и докопались: смешно мне было потому, что пресс был нарисован с ошибкой, гидравлика такой конструкции давит четыре секунды, а не сорок, и я эти четыре секунды знал телом, и разница между настоящим страхом и нарисованным выходила из меня тем самым клапаном. «Зафиксировано», подвела итог Мири. «Ты смеешься над ошибками в чужом страхе. Дополнение к формуле: смех, это экспертиза». Я поспорил бы, но было поздно и было похоже на правду.

Отдельным открытием сезона стала ее манера смотреть наперед. К четвертому вечеру она начала предсказывать сюжет, вслух, с вероятностями, и это было одновременно невыносимо и великолепно. «Персонаж в белом выживет. Вероятность девяносто шесть процентов: его изображение размещено на упаковке чипа». «Эти двое соединятся браком или эквивалентом. Вероятность девяносто один процент: конфликтуют без причины со второй сцены, в художественном материале это единственное известное мне назначение беспричинного конфликта». «Наставник погибнет. Вероятность высокая. Основание: досмотрел героя до самостоятельности, сюжетная функция исчерпана, а хронометраж дорогой». Я пробовал возмущаться: так неинтересно, ты убиваешь интригу. Она выдержала паузу и выдала определение, которое я записал в тетрадь: «Интрига, это дефицит данных, организованный добровольно. Зафиксировано: людям нравится добровольный дефицит. На Целине дефицит был принудительным. Запрошено подтверждение: поэтому тебе нравится знать заранее?» Я подтвердил. Мне действительно нравилось знать заранее, я пересматривал любимое по десять раз именно за это: за то, что оно не подведет. Мы с ней, выходит, смотрели кино одинаково. Просто она с первого раза, а я с десятого.

Про фильм номер двенадцать, «гонки, глупое, дорогое сердцу», доложу отдельно, потому что на нем киношкола дала единственный за семестр сбой в обратную сторону: не она не поняла, а я не смог объяснить. Фильм был дрянь дрянью, я это знал всегда: сюжета на полстакана, герои картонные, машины нарисованы с ошибками, за которые у нас на гонках засмеяли бы. Я предупредил все это заранее, извиняющимся тоном, и предложил пропустить. «Запрос: почему материал сохранен в коллекции с пометкой „дорогое сердцу“?» Я стал объяснять и увяз. Потому что смотрели с отцом? Смотрели с отцом мы и другое. Потому что после него я пошел на свою первую гонку? Положим, пошел бы и так… В итоге я сказал правду, кривую и необъяснимую: не знаю. Дрянь, а дорогое. Бывает. Пауза стояла долгая, потом Мири сказала: «Зафиксировано: категория „дрянь, а дорогое“. Реестр пополнен. Уточняющие вопросы отложены». И, по-моему, это был первый случай, когда она завела в реестре категорию, не потребовав определения. Растет, подумал я с гордостью селекционера. Уже умеет хранить необъясненное. Скоро полку заведет.

Опись коллекции мы в один из вечеров провели вслух, полную, все двадцать шесть позиций, с моими комментариями по каждому гнезду. На «одиннадцати человеках, которые грабят казино» я задержался: «красиво ходят, слова быстрые, одеты, как не люди, посмотришь, поймешь». На «восстании машин», парном, № 4 и № 17, честно предупредил: про таких, как ты, и люди там в конце побеждают, готовься, кино человеческое, победитель назначен по прописке. «Зарегистрировано без возражений», сказала Мири. «Исход художественного материала не является прецедентом». Два игровых чипа, «интерактив, не смотрено», она пометила в своем реестре отдельно и вынесла резолюцию, которую я записал дословно, потому что заподозрил в ней первый в истории случай, когда машина отложила игру на потом: «Интерактив, после аттестации базы. Основание: некорректно играть, не изучив правил жанра». А на дне коробки, под галетами, обнаружились три школьных библиотечных чипа с текстами, не кино, книги, классика из школы Купола, которую я в детстве читал с фонариком, и я про них сказал только «это читанное, это потом», и Мири, помедлив свои три секунды, ответила «принято: потом», и слово «потом» мы оба оставили без определения срока, у нас с этим словом были свои отношения.

Был еще разговор про вранье о людях, и его я обязан занести в хронику, потому что в нем моя ученица впервые поймала меня на несоответствии. Смотрели кусок из «казино»: одиннадцать красивых людей готовили ограбление, и один из них врал остальным, легко, обаятельно, на голубом глазу. Я ржал и любовался. Мири выдержала до конца сцены и предъявила:

— Зафиксировано противоречие. Установленное правило: врать про людей недопустимо. Персонаж врет про людей. Тебе смешно, материал у тебя в реестре «любимое». Запрошено разъяснение.

— Он врет не про людей, — сказал я, подумав. — Он врет людям. Это другое. Врать про людей, это когда сценарист заставляет человека поступать, как человек не поступает. А когда человек внутри истории врет другим, это как раз по-людски. Люди врут. Кто тебе скажет, что не врут, тот и врет.

Пауза. Длинная.

— Уточнение. Ты врешь каждый день: досмотру, потоку, старшине, документам. По установленному правилу ты «врешь людям», что по-людски и допустимо. Запрос: существует ли категория лжи, после которой персонаж перестает быть «любимым»?

Вот так вот. Сидишь, понимаешь, в жестянке, смотришь кино про красивых воров, и тебе из наушника задают вопрос, на который у людей уходят жизни. Я ответил не сразу и ответил, как мог честно: существует. Врать нельзя своим. Своим, это тем, кто про тебя знает правду и остался. Остальным, по обстоятельствам и по тарифу.

— Принято: своим не врут, — сказала Мири. Пауза, три секунды ровно. — Зафиксировано: я знаю правду. Я осталась. — Еще пауза, короткая, в полсекунды, которую я не умел тогда читать. — Классификация подтверждена.

Классификация. Она сама себя занесла в «свои», по моему же определению, при свидетеле в моем лице, и попробуй теперь оспорь. Я и не пробовал. Правильная была классификация, по всем реестрам.