Гизум Герко – Летные Часы (страница 9)

Второй ход зимы Крас сделал через неделю после того, как я вернул себе очередь, и этим ходом я обязан восхищаться отдельно, потому что он был красивее первого.

В пятницу вечером на доске приказов вывесили списки зачисленных на факультативные курсы. Факультативы в Академии, дело добровольное, но добровольность здесь особой конструкции: записаться сам ты можешь, а можешь быть рекомендован кафедрой, и рекомендация кафедры, это не предложение. Отказ от рекомендации проходит по документам как «немотивированное уклонение от углубленной подготовки» и ложится в характеристику. Кадету с фамилией и папой характеристика, это украшение. Кадету-квотнику характеристика, это позвоночник: сломается, ходить не на чем.

В списках стояла моя фамилия. Три раза.

Кафедра общевойсковой подготовки рекомендовала кадета Форка на факультатив «Церемониальный устав и традиции флота», вторник, девятнадцать ноль-ноль. Кафедра тыла рекомендовала кадета Форка на факультатив «История тыловых служб Империи», четверг, девятнадцать ноль-ноль. И третьим номером, я перечитал его четырежды, шла хоровая студия учебного городка. Воскресенье. Девять утра.

Я стоял перед доской и проверял подписи. Подписи были настоящие, все три. Я потом аккуратно выяснил, как это делается: никакого подлога, никакой давки, всего лишь три коротких разговора в трех канцеляриях, где кто-то между делом упомянул, что кадет Форк, отличник и целинец, мечтает о всестороннем развитии, но стесняется подать рапорт сам. Преподаватели рекомендовали меня искренне. Хормейстер, как выяснилось позже, вообще был растроган: к нему двадцать лет никто не просился добровольно.

Схема была моя собственная, отраженная в зеркале: цепочка из подлинных звеньев, складывающихся в фальшивую фигуру. Только осенью фигура называлась «сутки на КПП», а теперь она называлась «расписание кадета Форка больше не принадлежит кадету Форку». Три вечера в неделю, включая воскресное утро, вырезаны из моего графика ножницами с тремя настоящими подписями. Против рекомендаций кафедр не работает даже входящий номер: бумага не терялась, бумага, наоборот, размножалась.

Неделю после этого я жил бегом. Докладываю без прикрас: подъем, учеба, наряд по расписанию, вторник, церемониальный устав, где майор в парадном кителе два часа рассказывал, на скольких шагах от знамени положено находиться каждому участнику церемонии выноса, и я узнал, что участников одиннадцать, а шагов у каждого свои. Четверг, история тыловых служб. Воскресенье, хор.

Про хор надо честно. Слуха у меня нет. Это не кокетство, это акт технического освидетельствования: на Целине пели редко, петь под пылевую нагрузку вредно для фильтров, и орган у меня не развит, как не развита мышца, которой не пользовались. Хормейстер, пожилой гражданский с камертоном на шнурке, послушал меня одну минуту, из вежливости, вторую, из недоверия к собственным ушам, и определил меня во вторые баритоны с формулировкой, которую я занес в тетрадь дословно:

— Не пойте, кадет. Дышите в такт.

Так я и стоял всю зиму по воскресеньям во втором ряду, между двумя кадетами с голосами, и дышал в такт. Хочу отметить, что через месяц я дышал в такт лучше всех в студии, потому что любую работу, даже такую, я делаю как работу.

А теперь про то, чего мой противник предвидеть не мог, потому что для этого надо было вырасти в моем доме, на Целине, где про снабжение за столом говорят чаще, чем про погоду. Из трех наказаний одно оказалось стипендией.

История тыловых служб Империи читалась в четверг вечером в пустой аудитории. Нас, зачисленных, числилось девять, ходило трое, слушал один. Преподаватель, сухонький подполковник в отставке, всходил на кафедру с видом человека, который двадцать лет возит воду в цистерне и привык, что пить ее никто не приходит. И он рассказывал, а я записывал, потому что с кафедры два часа в неделю рассказывали анатомию: как устроено снабжение, где в нем сочленения, по каким швам оно рвется и какими приложениями к каким регламентам его латают. Люди, которые составляли эти регламенты, давно умерли, но дырки в заборах, которые они построили вместе с заборами, стояли на своих местах по сей день, и мне их показывали указкой. На третьей лекции подполковник заметил, что кадет во втором ряду конспектирует, и стал читать лично ему, то есть мне, с удвоенной подачей. На четвертой задержал меня после занятия и спросил, кем я собираюсь служить. Я сказал: инженером. Он посмотрел на мой конспект и сказал: жаль, из вас вышел бы начальник тыла флота. Я решил считать это благословением по моей второй специальности.

Ответный ход я готовил три недели, потому что хороший ход, как хороший инструмент, большей частью состоит из подготовки.

Шаблон противника я к тому времени знал наизусть: подлинные звенья, фальшивая фигура, чужие руки, ноль касаний пером. Оставалось найти забор, в котором для него есть дырка. Забор нашелся на плацу, вернее, вокруг него. Плац у нас, напомню, ангарная палуба, и через нее раз в неделю протаскивают борт со стоянки. Борт отдает палубе все, что принес, и к утру у створов лежит корка, серая, слоистая и скользкая по всем правилам; зимой этого добра особенно много, потому что зимой борта приходят снизу выстывшими насквозь. Корка на плацу, это происшествие строевого значения, и комендатура ведет под нее «список добровольного содействия благоустройству учебного городка». Список этот пополняется двумя путями: изъявлением желания, чего не случалось на памяти живущих, и резервным порядком. А резервный порядок, я нашел это в положении о благоустройстве, приложение два, параграф девять, формируется «из числа кадетов с наивысшими показателями успеваемости, как наиболее дисциплинированных». Кто-то, составлявший положение лет сорок назад, искренне полагал, что доверить лом лучше отличнику.

Дальше дело техники. Плановая очистка, заявка коменданта, резервный список, а в резервном списке, если читать его сверху, первой стояла фамилия человека, который держал первую строку рейтинга потока с отрывом и гордился этим отрывом публично. Я не подделал ничего. Я всего лишь проследил, чтобы заявка коменданта совпала по датам с окном в расписании первой строки рейтинга, а совпадение дат, это не подлог, это делопроизводство. Три бумаги, все настоящие, ни одного моего касания пером. Его собственный рейтинг, его гордость, его отрыв сработали против него, как противовес, съехавший не в ту сторону.

В субботу утром Крас вышел на плац с ломом и скребком, добровольцем, в порядке содействия благоустройству. Я видел это из окна аудитории самоподготовки, из теплого помещения, что было предусмотрено композицией. Работал он, надо отдать должное, как работает все его сословие, когда деваться некуда: технично, экономно, без суеты. В какой-то момент он разогнулся, нашел глазами мое окно, я не прятался, прятаться после такого хода, это неуважение к жанру, и посмотрел на меня через плац долгим взглядом главного бухгалтера, у которого впервые в жизни сошелся чужой баланс. В этом взгляде не было ненависти. В нем была ревизия. Он пересчитывал ход, находил его чистым и заносил куда-то к себе, в свою тетрадь, которой я никогда не видел, но в существовании которой не сомневаюсь.

Вечером того же дня я завел в своей тетради, четвертым листом от конца, страницу под войну. Не под ходы, ходы я помню без бумаги. Под правила. Мы их не согласовывали, не проговаривали и не подпишем никогда, но к середине зимы они соблюдались обеими сторонами с точностью, которой позавидовал бы устав. Пункт первый: работаем только уставом, бумагой и расписанием. Пункт второй: железо не трогаем. Борта святое, и это даже не пункт, это грунт, на котором пункты стоят. Пункт третий: здоровье не трогаем, ни свое, ни чужое, ни через лазарет, ни через столовую. Пункт четвертый: под отчисление не подводим. Война идет за место, а место должно уцелеть, иначе выигрывать будет нечего. Я перечитал лист и отметил про себя то, что отмечу и здесь: договор, которого нет, самый прочный из договоров. Его нельзя расторгнуть. Нечего.

И тут же, на том же листе, я подвел первый итог зимы, потому что баланс, это гигиена. Его ходы стоили мне: сутки КПП, потерянная неделя на восстановление очереди, три факультатива по три часа с дорогой, итого к середине зимы часов сорок чистого времени. Мои ходы стоили ему: сутки на плацу, плюс, по моим прикидкам, часов тридцать на подготовку его собственных операций, потому что чисто работать быстро нельзя. Выходило примерно поровну. Война жрала время обоих, честно, как хороший налог, и оба мы, судя по тому, что она продолжалась, считали это нормальной ценой. Я записал так и в тетрадь: «цена нормальная». Запись эта еще всплывет, а пока она лежала на четвертом листе от конца и выглядела разумной.

Про то, что война ела не только время, доложила напарница, у нее в ту зиму было особое положение, о котором сейчас расскажу.

В начале зимы, в нычке, она объявила без предисловий:

— Достаю из резерва второй игровой чип. Основание: у тебя война, у меня зима, у нас обоих однообразный противник. Отыгрыш: противник, который учится.

Чипов у нее в резерве лежало сколько-то, она не говорила сколько, я не спрашивал, у нас обоих есть неприкосновенные запасы. Игра на втором чипе оказалась старая, имперская, называлась «Блокада»: поле, конвои, рейдеры, снабжение, все как я люблю, только фишками. Одна сторона проводит грузы, другая режет коммуникации. Мы стали играть по ночам, по получасу, она за рейдеров, я за конвои, потом наоборот.