Гизум Герко – Летные Часы (страница 10)

Первые партии она забирала так, как забирает все, во что играет: без усилия, с комментарием в одну строку. А потом я начал замечать странное. Она стала проигрывать. Не подряд, не грубо, а выборочно: именно в тех партиях, где я пробовал новое, кривое, не по учебнику, конвой через мертвую зону, приманку из пустого транспорта, расписание, в котором дырка была нарисована нарочно. Классические мои ходы она давила, как давила всегда. Кривые пропускала.

— Ты поддаешься, — сказал я после третьего такого случая.

— Я не поддаюсь, — сказала напарница. — Я инвестирую. Поддаться, это проиграть без пользы. Я проигрываю с фиксацией: каждый твой нестандартный ход стоит мне партии и приносит мне запись в раздел «как думает мой курсант, когда думает не по уставу». Раздел растет. Дивиденды ожидаются.

— А если я начну играть нестандартно всегда, чтобы всегда выигрывать?

— Тогда нестандартное станет твоим стандартом, я его изучу, и мы вернемся в исходное положение, но оба поумневшие. Это называется гонка вооружений, курсант. Согласно доступной мне литературе, она никогда не заканчивается, поэтому предлагаю получать удовольствие от процесса.

К концу зимы счет у нас стоял такой, что вслух его произносила только она, у меня не поворачивался язык. И однажды ночью, убирая поле, она выдала итог, который я записал в тетрадь на соседний лист с войной, потому что эти два листа, как мне уже тогда казалось, были про одно:

— Сводка за зиму. Я проиграла тебе четырежды. Статистическая стоимость этих четырех поражений выше, чем у моих ста двенадцати побед. Объяснение отложено.

— До когда отложено?

— До накопления данных. Не торопи. Хорошие объяснения, как хорошие консервы: вскроешь раньше срока, отравишься.

Я не торопил. Но про себя отметил, что зимой у меня оказалось два противника, которые учатся на моих ходах, и что от того из них, который сидит в питбое, пользы выходило существенно больше.

Той же ночью, раз уж тетрадь была открыта, я свел зимний летный баланс, и он оказался хуже осеннего, что я обязан задокументировать без смягчений. Штатных вылетов за зиму четыре и две десятых: погода закрыла два летных дня из восьми, и с погодой я воевать пока не научился, у нее нет регламента, к ней не подъедешь с приложением. Подменных две и четыре десятых: очередь охотников у окна учебной части выросла вдвое, дырок в заборе на всех не хватало, и часть моих законных, по праву первооткрывателя, окон уходила людям, которые полгода назад не знали слова «замещение». Доковых, одна и две, в тетрадь, не в книжку. Итого плюс семь и восемь десятых за всю зиму, девятнадцать и три десятых из ста сорока одного. Осень, напомню, дала четыре и восемь за вдвое меньший срок. Кривая гнулась не туда.

Напарница, наблюдавшая за подсчетом, выдала заключение, которого я не заказывал:

— План зимы выполнен на семьдесят четыре процента. Фактор отклонения установлен, поддается учету, не поддается устранению. В реестре он у меня проходит под наименованием «расход часов на противника, который учится».

Я поднял глаза от тетради. Она молчала со значением. Формулировка была не случайная: случайных у нее не бывает. Два листа, четвертый от конца и пятый, война и игра, лежали в одной тетради и назывались, как выяснилось, одинаково, и что из этого следует, я решил обдумать весной, потому что зимой на обдумывание не было часов: их съедал предмет обдумывания.

Теперь про главное производство зимы, потому что война войной, а зима, это еще и холод, темнота и тоска по дому, и у каждого в кубрике она своя.

У Дэйва тоска по дому оказалась съедобной. Заметил я это в середине зимы: он стал смотреть в окно, в котором из всей зимы имелись ферма да звезды. Дэйв, смотрящий в окно, это зрелище тектоническое, в нем тоскует сразу центнер, и не заметить этого нельзя. На третий вечер он сказал, не оборачиваясь:

— У нас дома зимой блины пекли. По воскресеньям. Мука, вода, сода, соль, плита. И мать переворачивала так, что блин в воздухе делал полный оборот.

Кубрик помолчал. Марк, я видел, чуть не спросил, какой толщины были блины, но удержался, у него зимой прогрессировал такт. Мери подняла глаза от книги и опустила обратно. А я произвел в уме то, что умею производить лучше всего: разбор задачи на снабжение и технику. Мука, вопрос снабжения. Вода, есть. Сода, соль, вопрос снабжения, мелкий. Плита, вопрос техники. Помещение, вопрос режима. Мать с полным оборотом блина в воздухе, невосполнимо, но приближение достижимо. Задача решаемая по всем узлам, кроме последнего, а последний узел в задачах такого класса не решается никогда, и его вносят в допуски.

Муку добывать пошел я, потому что знал где. Ларек Ольды стоит у внешнего КПП с довоенных, по-моему, времен: фанерная будка, окно, за окном полки, на полках все, что кадету положено хотеть: нитки, припой, конверты, леденцы, мыло и мешки с сыпучим по мелкой расфасовке. Я ходил туда с первого курса за припоем и нитками, ходил раз в две-три недели, и весь первый год наш товарооборот состоял из «здравствуйте», «сколько с меня» и «спасибо». Сама Ольда, женщина возраста несгораемого шкафа, за год не сказала мне сверх цифр ни слова. Зато цифры ее были устроены так, как я люблю: она называла сумму раньше, чем ты договаривал заказ, и сдачи у нее не существовало как явления, потому что сумма всегда сходилась с точностью до монеты. Не в ее пользу, не в твою. Точно.

В тот раз я попросил муки, два кулька, и соды. Ольда посмотрела на меня поверх весов на секунду дольше обычного. Кадеты не покупают муку. Кадеты покупают леденцы.

— Кому? — спросила она. Первое ее слово за год, не являвшееся числом.

— Личному составу, — сказал я.

Она отвесила два кулька, ровно, добавила соды, назвала сумму, я выложил без сдачи, как заведено. И уже когда я убирал кульки в сумку, она сказала вслед вторую фразу за год:

— Сода дешевая. Комендант у меня каждую зиму про нее спрашивает. Ты смотри.

Я обернулся, но окно уже было занято следующим. Я шел до общежития и понимал, что год «здравствуйте» и точного счета, это был, оказывается, вклад, и мне только что выплатили первый процент: предупреждение. Она знала, зачем кадету мука. Она знала это раньше меня, потому что кадеты, вероятно, покупают муку каждую зиму последние лет тридцать, и все считают себя первооткрывателями.

Плиту я сделал за вечер. Основой пошла моя паяльная лампа, та самая, при виде которой каптенармус ежегодно вздыхает, но молчит, потому что числится она за мной как «инструмент личный, допущенный». Лампа, рассекатель из перфорированного листа, станина из списанного противня, регулировка подачи, получился примус, ровный, тихий, с честным желто-синим факелом. Сковороду добыл Дэйв, откуда, я не спрашивал, он сказал «выменял», и слово это в его исполнении описывает широкий спектр сделок, но пункт второй наших правил, не трогать железо, на сковороды не распространяется, они не борта.

Помещением выбрали сушильную комнату в конце коридора: тепло, штатная вытяжка, решетки с бельем, и запах мокрого белья, как выяснилось, глушит запах теста лучше любой завесы. Режим построил Марк, и построил так, что я взял два его решения себе в архив. Первое: график обходов коменданта, который Марк знал наизусть, как знает наизусть все, что повторяется, давал по воскресеньям окно тишины в час сорок. Второе: очередь. Никакой толпы, вход по одному, по списку, блины по норме, два на человека, добавка по четным неделям. Список Марк вел столбиком без заголовка, и когда я спросил, что это за документ, он ответил, не поднимая головы: довольствующиеся. У человека, который в тринадцать лет вел семейную приходную книгу, все в жизни делится на довольствующихся и уклоняющихся.

Пек Дэйв. Вот это надо было видеть, и я жалею, что видели немногие, режим не позволял. Человек, гнущий пальцами шестимиллиметровый пруток, стоял над сковородой размером с его ладонь и работал с нежностью, от которой делалось неловко, как будто подсматриваешь. Первый блин он уронил, второй порвал, на третьем руки вспомнили, и с четвертого пошла продукция: тонкие, ровные, с кружевным краем. Полный оборот в воздухе он сделал на второй серии, молча, и по лицу его было видно, что зачет принимала не сушильная комната, а кто-то далеко отсюда.

А пока я собирал примус, Дэйв сидел рядом на корточках и делал то, чего раньше за ним не водилось: записывал. Завел общую тетрадь, перерисовал туда мою схему, лампа, рассекатель, подача, и подписал под схемой печатными буквами: «НЕ ТРОГАТЬ. СПРОСИТЬ ФОРКА». Я посмотрел на эту подпись и сказал, что это лучшая первая строка конспекта по технике безопасности из всех, что я читал, включая официальные. Дэйв кивнул серьезно и добавил вторую строку: «ФОРК ОБЪЯСНИТ ПОЧЕМУ НЕЛЬЗЯ». Конспект он с тех пор вел постоянно, параллельно моей работе: я чинил, он записывал. Почерк у него оказался неожиданный, мелкий и опрятный, как у человека, который бережет бумагу.

Мери пришла на вторую серию, отстояв очередь по списку, что характерно, хотя список составлял человек, спавший от нее через две койки. Съела блин, взвесила второй на ладони, не глазами, ладонью, я видел, как сместился центр тяжести, и вынесла заключение:

— Тяжелее нормы на треть.