Гизум Герко – Летные Часы (страница 11)

— Это замечание? — спросил Дэйв.

— Это похвала, — сказала Мери и взяла третий, вне нормы, и Марк, посмотрев на нее, молча внес в столбик поправку.

Экономику производства я доложу кратко, она войдет в годовой баланс: мука и сода у Ольды, масло через Деда не просили, обходились сухой сковородой по науке Дэйва, взнос с довольствующегося по десять сотых за серию, деньги шли в жестянку из-под леденцов, и к концу зимы в жестянке лежало на три серии вперед. Первое в моей жизни предприятие с оборотным капиталом, если не считать ремонта за сахар, а его считать не надо, там капитала не было, там был голод.

Теперь про соду, потому что сода в этой хронике сыграла роль связного между двумя сюжетами.

В конце зимы сода кончилась. Тесто без соды у Дэйва выходило, по его словам, «не дышит», очередь на воскресенье была расписана, до ларька Ольды я до вечера не успевал, и я пошел коротким путем: в столовую, к Деду, просить в долг стакан соды. Сода у Деда есть всегда, сода на кухне, это как припой в мастерской.

Пришел я в мертвый час, между обедом и ужином. В зале было пусто и низко, как в трюме на стоянке, из кухни несло паром и слышался комбайн, старый, довоенный, я его звук знал, как знаю звуки всего, что работает на этом этаже: тяжелый гул с прицепом, вибрация передавалась в пол. Я шел через зал и на середине почувствовал то, что чувствую раньше всех в любом помещении. Запах. Теплой изоляции. Еще не паленого, а именно теплого, это разные стадии, между ними секунд тридцать.

Дальше я действовал без участия головы, голова догнала позже. За стойку раздачи, на кухню, комбайн в углу гудел и уже подванивал всерьез, из щели вентиляции привода шла первая струйка, серая, честная. Рубильник на стене, я его видел в прошлые заходы, дернул. Гул встал. Струйка не встала, за струйкой в щели зашевелилось оранжевое: обмотка успела занять изоляцию, а изоляции там за двадцать лет накопилось на растопку. Крышку привода я снял голой рукой, о чем доложу ниже, и засыпал очаг первым сыпучим, до которого дотянулся. Первым сыпучим, до которого я дотянулся, была сода. Полная банка, стоявшая на полке над комбайном, та самая сода, за которой я пришел.

Когда Дед вышел из подсобки на запах, с половником, картина ему открылась следующая: комбайн обесточен, крышка снята, очаг засыпан содой по всем правилам, соды в банке на донышке, и посреди кухни стоит кадет Форк, дует на ладонь и смотрит виновато. Виновато я смотрел из-за соды. За нее было по-настоящему неловко: пришел просить стакан, извел банку.

Дед подошел, заглянул в привод, пошевелил половником спекшуюся соду, оценил, хмыкнул. Посмотрел на рубильник. Посмотрел на мою ладонь, я прихватил ее крышкой несильно, по краю, вздуется и сойдет. Потом посмотрел на меня, и взгляд у него был не благодарный и не сердитый, а инвентаризационный.

— Ты почему всегда рядом, когда горит?

Я открыл рот и закрыл. Короткого честного ответа на этот вопрос у меня не было. Длинный начинался на Целине, шел через яму, сборочную, пожар с рукавом, ведомость взысканий и благодарностей и занял бы у Деда всю смену. Врать Деду нельзя, это даже не пункт правил, это физика. Я сказал то единственное, что было одновременно коротким и честным:

— Не знаю. Оно само выбирает.

Дед смотрел на меня еще секунды три. Потом повернулся, ушел в подсобку, вернулся с новой банкой соды, отсыпал мне в кулек двойную меру против той, что я собирался просить, и не спросил зачем. Вот это было самое громкое во всей сцене: не спросил зачем. Дед, который за полтора года не выдал мне ни одной лишней ложки без встречного взгляда, отсыпал продукт молча. Про комбайн он сказал одно: ремень и обмотку заказывал трижды, не шлют. Я записал номер узла в блокнот, туда же, где у меня лежит кашель докового крана. Бумажного следа возгорание не оставило: Дед докладывать не стал, а я тем более, у нас с ним, как выяснилось, общая бухгалтерия по этой части.

Уходил я с кульком соды, ожогом по краю ладони и вопросом Деда, который не выключался, как не выключается недобитая струйка из щели. Ты почему всегда рядом, когда горит. Ночью я доложил вопрос напарнице, она думала полторы секунды, глубокий вдох, и ответила:

— Две гипотезы. Первая: ты рядом, потому что горит. Вторая: горит, потому что ты рядом. По первой гипотезе у меня семь подтвержденных случаев, по второй ноль. Но вторую я не закрываю.

— Почему?

— Потому что ее не закрывает Дед. А у него выборка длиннее моей лет на сорок.

Воскресенье после этого пришло обычным порядком: окно тишины по графику Марка, очередь по списку, примус выведен на режим, Дэйв над сковородой, полный оборот в воздухе, пар от теста пополам с паром от белья, и запах, который мы считали надежно погашенным мокрыми простынями, потому что нам так было удобнее считать.

Дверь сушильной комнаты открылась без стука.

В проеме стоял Дед. За спиной у него клубился пар, подсвеченный из коридора, отчего вся композиция приобрела вид явления, которое в церемониальном уставе не описано, но шагов до знамени я бы на всякий случай отсчитал. Дед не смотрел ни на меня, ни на Дэйва, ни на примус. Он повел носом, вдумчиво, как ведут прибором по шкале, и сказал в пространство, ровно и без выражения:

— Так. Кто из вас Форк, я знаю. Кто из вас пекарь?

Глава 5

Ревизия

Дед стоял в проеме сушильной комнаты, пар клубился у него за спиной, и вопрос его висел в воздухе вместе с паром: кто из вас пекарь.

Дэйв сделал шаг вперед. Сделал он его так, как делают шаг на разводе, когда вызывают добровольцев на работы: корпусом, честно, без надежды на отмену. Сковороду он при этом держал перед собой, и на сковороде дозревал блин, которому не было дела до дисциплинарных перспектив личного состава.

Дед вошел, прикрыл за собой дверь, что я отметил отдельно: человек, пришедший карать, оставляет дверь открытой, ему нужны свидетели и сквозняк. Он посмотрел на решетки с бельем, на очередь из двух довольствующихся, замерших по стойке, которой нет в строевом уставе, стойка называлась «может, обойдется». Дольше всего он смотрел на примус. На примус он смотрел так, как я смотрю на чужой ремонт: с ходу найдя все, что сделано правильно, и не веря, что это сделал не он.

— Переверни, — сказал он Дэйву. — Горит же.

Дэйв перевернул. Блин сделал в воздухе полный оборот и лег на сковороду другой стороной, точно в центр. Дед проследил траекторию профессиональным глазом, как артиллерист следит за чужим выстрелом, и вынес первое заключение:

— Рука есть.

Потом взял с крышки готовый блин, верхний, свернул его вчетверо одним движением, которое выдало в нем человека, евшего блины задолго до Империи, и съел. Жевал он долго, как жуют на приемке продовольствия. Мы стояли. Блин на сковороде дозрел, и Дэйв, покосившись на Деда, перевернул его без команды, что тоже было отмечено.

— Тесто правильное, — сказал Дед. — Мука у Ольды брана. Плита неправильная. Помещение вредительское. Белье вы мне пересушили, вон то одеяло теперь блинами пахнуть будет до выпуска. — Он помолчал и закончил тем, ради чего, как выяснилось позже, приходил: — Плиту я вам дам.

Вот так это делается у людей дедовской школы. Никаких вопросов, кто разрешил, никаких рапортов, никакой педагогики. Обнаружено производство: производство осмотрено, продукция снята с пробы, технология одобрена, производство национализировано. Докладываю по пунктам, что означало «плиту я вам дам» в развернутом виде, потому что развернутого вида не прозвучало никогда, его пришлось восстанавливать по факту.

Блины переехали в столовую. Не в меню, упаси регламент, и не в отчетность, а на малую плиту в углу кухни, ту, на которой Дед греет себе чайник и производит незадокументированные добавки. Время выделялось воскресное, после ужина, когда кухня официально спит. Дэйв получил к малой плите допуск, оформленный устной формулой, которую Дед произнес один раз, не глядя, через плечо: «внештатный помощник по оборудованию». Звания такого не существует ни в одном штатном расписании Империи, я проверил из любопытства, но формулу Дэйв носил с той поры, как носят награду: не упоминая и не снимая.

Мне в новой структуре досталась должность, которую никто не называл вслух: ремонтная база. Примус вернулся в личное пользование, к плите меня не подпускали, и Дед обозначил мое место в производственной цепочке одной фразой, в которой я услышал эхо нашего разговора над погибшей содой:

— А ты постой вон там. Рядом с огнетушителем. У тебя способность.

Я постоял рядом с огнетушителем. Способность, так способность: в моей биографии это не первая должность, полученная за то, чего я не понимаю.

Отдельным пунктом пошла мука. Ольдин кулек Дед забраковал не по качеству, а по идеологии: покупать муку, когда мука есть на складе, было в его картине мира расточительством, граничащим с самострелом. Но казенная мука уходит по норме закладки, норма закладки писана на кашу и хлеб, а блин, как выразился Дед, «не каша», и просто так изъять продукт он не мог, не тот человек. Он завел под это дело поправку. Поправку на казенную муку: сколько блинов выходит из меры муки, сколько мер уходит в неделю, как это соотносится с усушкой, утруской и естественной убылью, которую Дед за сорок лет службы выучил до последней сотой. Марк, услышав про поправку, воспламенился и предложил помощь в расчетах. Дед посмотрел на него, как смотрят на добровольца, вызвавшегося помогать хирургу, потому что дома есть ножик.