Гизум Герко – Летные Часы (страница 8)

Я стоял и читал эту бумагу с чувством, которое обязан задокументировать честно, потому что хроника без честности, это рапорт. Чувств было два, и шли они одновременно, не мешая друг другу. Первое: злость, ровная, рабочая, знакомая. Второе: профессиональное уважение. Чисто сработано. Ни одного нарушения, ни одной подделки, ни одного места, куда можно вставить жалобу. Человек изучил регламент подмены нарядов до резервного списка включительно, выстроил цепочку из трех живых людей и настоящих обстоятельств и подписал мне сутки на КПП чужими руками, не коснувшись пера. Я сам работаю в этом жанре. Я могу оценить чужую школу.

В кубрике на новость отреагировали по специальностям. Марк молча открыл календарь и поставил палочку в левую колонку осадков. Дэйв отложил ложку и предложил решение в своей весовой категории:

— Могу поговорить.

— Не надо.

— Я вежливо.

— Не надо, Дэйв. Он это бумагой делает, бумагой и отвечать. Полезешь кулаками, мне второй наряд, тебе первый. Спасибо. Доедай.

Дэйв вздохнул с облегчением человека, который предложил, как положено, и получил отказ, как надеялся. Мери подняла глаза от подноса, посмотрела на меня две секунды и вынесла заключение:

— Перевес не в его пользу.

И вернулась к каше, не уточнив, какой именно перевес она взвесила. Я решил считать это добрым знаком: весам я доверяю больше, чем прогнозам.

Сутки на КПП я отстоял как положено, без замечаний. Пропускал, проверял, записывал. Шлагбаум на въезде скрипел на подъеме, скрип этот, судя по слою смазки на оси, то есть по ее отсутствию, был ровесником КПП, и к четвертому часу я его устранил, потому что стоять рядом с неисправностью двенадцать часов подряд, это пытка, не предусмотренная уставом, но предусмотренная моей биографией. Начальник караула, заступивший утром, поднял шлагбаум, не услышал привычного звука и замер с лицом человека, у которого из-под окна украли соседскую собаку: жить стало лучше, но что-то надо докладывать. Докладывать он не стал. Мудрый человек, дослужится. Между проверками у меня было много времени, и потратил я его на единственное производство, доступное часовому: на расчеты. Злость я записал в график на свободное время, свободного времени в графике не нашлось, так и живем. Считал я другое: цену хода. Мой пропавший вылет, семь десятых часа, минус. Его затраты: три подмены, каждую надо было найти, уговорить и провести бумагой, часов пять работы, если знать регламент, и часов двадцать, если учить его с нуля. Он знал регламент. Значит, пять. Пять часов его времени против семи десятых моего неба. Убыточный ход, если считать в часах. Но он считал не в часах, он считал в другом, и мне предстояло выяснить, в чем, потому что воевать с человеком, не зная его валюты, это стрелять по звуку.

В пятницу утром, сменившись, я пошел к доске заявок восстанавливать свое: подать на ближайшую подмену и вернуть очередь на борт. У доски было пусто. Свежий график висел посередине, отпечатанный и выверенный, и я нашел в нем свою строку быстро, потому что искать свое в чужих ведомостях я умею со скоростью, которой не горжусь, она просто есть.

Строка была. Фамилия была. Поперек фамилии лежала тонкая аккуратная черта, а в графе примечаний стояло: «по техническим причинам».

Я посмотрел на эту графу внимательно. Не на слова, слова были стандартные. На почерк. Почерк был писарский, выученный, с наклоном вправо и с той особой петлей на «х», которую я видел в документах комендатуры позавчера, пока разбирался с цепочкой подмен. Писарь второй роты. Тот самый, с которым Крас, по моим сведениям, ходит в наряды с первого курса.

Техническая причина стояла у доски и читала график. Техническая причина, это я о себе.

Осень, сказал он мне у трапа. Я тогда услышал угрозу и ошибся. Это была не угроза, это был график поставок. И поставки пошли: ровно по расписанию, с настоящими подписями, чужим почерком и без единой ошибки, к которой можно придраться.

Вечером я подвел осенний баланс, потому что баланс, это единственный способ посмотреть на плохую неделю так, чтобы она стала строкой. На последней странице тетради, под числом и под фразой про валюту, у меня к тому времени стоял столбик: штатные вылеты, три и одна десятая. Подменные, одна и четыре. Доковые, не существующие ни в одной описи, три десятых. Итого от шести и семи десятых, с которыми я записал число, я дошел до одиннадцати с половиной. Одиннадцать с половиной из ста сорока одного. Напарница, наблюдавшая за подсчетом, выдала справку без запроса:

— Восемь и две десятых процента цели. Для сравнения: осень заняла одиннадцать процентов учебного года. Ты отстаешь от собственного графика, курсант, и это лучшая новость месяца, потому что до сегодняшнего дня у тебя не было собственного графика, от которого можно отставать.

Я записал и это. У нас с ней так заведено: она формулирует, я подшиваю.

Я достал тетрадь, открыл последнюю страницу и посмотрел на число сто сорок один. Число смотрело на меня. Нам обоим было понятно, что путь к нему теперь пролегает через территорию, на которой работает второй специалист по заборам, и дырки в этом заборе он умеет не только находить.

Он умеет их заделывать. За мной.

Глава 4

Война по расписанию

Зима в Академии начинается не по календарю. Она начинается в тот день, когда учебная часть теряет твою бумагу.

В понедельник, отстояв свое на КПП и вычислив почерк с петлей на «х», я подал заявление о восстановлении очереди на вылеты. Форма стандартная, основания железные: наряд отбыт, график нарушен не по моей вине, прошу вернуть. Я положил его в правильную стопку, в правильное окно, в правильное время, и ушел со спокойствием человека, сделавшего все по регламенту.

В среду выяснилось, что заявление не поступало.

Писарь учебной части искал его при мне честно, я следил за руками: перебрал стопку, заглянул под журнал, развел ладони. Лицо у него было искреннее. Я ему верю до сих пор: он действительно ничего не терял. Бумага, поданная в правильную стопку, подписывает себя сама, это я говорил и повторю. Но у стопки, как выяснилось этой зимой, два конца, и с нижнего конца бумага умеет выходить так же тихо, как входила с верхнего. Вычеркнутая фамилия на доске была не ходом. Она была подготовкой площадки. Ход назывался «утеря», и оформлен он был безупречно: нельзя найти концы у бумаги, у которой официально не было начала.

Я стоял у окна учебной части и производил оценку, как оцениваю чужую работу всегда, отдельно от того, что она сделана против меня. Красиво. Дешево. Ни одной подписи, ни одного участника, ни одного действия: утеря, это ход, состоящий из отсутствия хода. Мой противник рос над собой: в прошлый раз он потратил три живых звена и пять часов, в этот раз, подозреваю, одну услугу и ноль минут. Себестоимость падала. Так ведут себя люди, которые осваивают производство, а не балуются.

Ответ я строил сутки, и строил его не против утери, а против самого жанра утерь, потому что латать дырку, не латая забор, это работа для людей с лишним временем.

В четверг я пришел к учебной части за час до открытия. Очередь охотников за подменами собирается к открытию, в этом ее слабость: все бегут наперегонки, и никто не читал регламент документооборота. А я читал. Регламент документооборота учебных подразделений, параграф семь: документ, поданный должностному лицу лично, регистрируется в журнале входящих с присвоением номера, о чем подателю по требованию выдается отметка. По требованию. Три слова, мимо которых прошло четыре тысячи человек.

Писарь, увидев меня в окне за пять минут до открытия и услышав слова «прошу зарегистрировать во входящих под номер», посмотрел на меня так, как смотрят на человека, попросившего в столовой жалобную книгу.

— У нас так не принято.

— В параграфе седьмом принято. Я подожду.

Он сходил куда-то вглубь, вернулся с журналом, на котором лежала пыль благородного происхождения, довоенная, и внес мое заявление под номером. Номер я переписал в тетрадь, копию заявления оставил себе, и с этого утра у меня всякая бумага пошла в двух экземплярах: один в стопку, один в архив. Формулу про правду, которая ходит в двух экземплярах, придумал, как выяснилось из фольклора, какой-то легендарный старшекурсник. Не буду спорить с классиком. Внедрю.

Разница между бумагой с номером и бумагой без номера простая. Бумага без номера умирает тихо, как кадет без фамилии: был, не был, не докажешь. Бумага с номером умирает только со скандалом, с актом, со служебным расследованием, и терять ее никто не станет, потому что это уже не мелкая услуга приятелю, это статья. Мое заявление с входящим номером прошло все столы за сутки, очередь мне вернули, и в пятницу я слетал свое, штатное, законное. Внизу зима тоже пришла раньше календаря, степная, из тех, что наверх не поднимаются: развозка выгрузила нас из ровного станционного тепла прямо в первый минус, и поток выдохнул паром, всем составом разом. Сорок минут по кругу на борту номер три, который скрипит четвертым лонжероном на левом вираже, и скрип этот по заморозку звучал бодрее, чем в сентябре: на морозе все честное скрипит громче.

Про зимние вылеты доложу коротко, потому что зимой их мало и они дорогие. Погода режет летные дни без жалости, очередь на борта от этого гуще, руление длиннее, а предполетный осмотр на морозе, это отдельная дисциплина: голыми пальцами за металл не берись, перчатками щуп не удержишь, выбирай, что тебе дороже, пальцы или точность. Я выбирал по очереди. Подмены зимой тоже подорожали: охотников стало больше, чем выбывающих, у окна учебной части по утрам стояла очередь людей с заряженными бланками, и мое ветеранское преимущество таяло. Доки добавляли понемногу: Румб дважды за зиму сказал в репродуктор «кадет, зайди», и оба раза это были короткие перегоны в пределах узла, сорок минут и тридцать пять, в тетрадь, не в книжку. Часы капали. Медленнее, чем я планировал, и о причине этого будет сказано ниже, потому что причина имела фамилию.