Гизум Герко – Без Неба 3: Тени Прошлого (страница 8)

Я поднял голову.

— Что?

— Сайлас. — Она смотрела в переборку. — Он ни разу не спросил, чем ты заплатишь. Отдал координаты даром. Второй раз даром, Гром.

Трещина, что растет.

Я и сам это слышал — и сам себе объяснил: человеку под выстрелами не до торга, он швырнул первое, что вспомнил, чтобы отвязаться. Объяснение было хорошее, как все мои объяснения последнего времени.

Но проверка, которую я так аккуратно выстроил, дала обратный результат, и в этом была вся штука.

Я шел смотреть, знает ли он о золоте. Вместо этого я услышал, как в человека, который по моей стройной схеме дергает за все нитки на Дне, стреляют посреди разговора. Того, кто ведет игру, не убивают между двумя фразами. У кукловода не бывает одышки.

Значит, он не кукловод.

Значит, ряд лег ровно сам по себе, а я месяц ищу руку там, где ее нет.

Я честно попробовал в это поверить и не смог. Подозрение не ушло — оно потеряло форму. Раньше у меня была версия, а версию можно проверять. Теперь остались ровный ряд удач, оборванный вскрик и файл координат от человека, которого, возможно, убили сразу после того, как он мне его отдал.

Файл я открыл. Координаты вели в дальний сектор, где карты кончались: белое поле, две пометки «не исследовано» и одна — «повышенная опасность».

— Туда? — спросила Сарра. — Гром, это же логово.

— Туда, — сказал я. — Тобб говорил, резак Греты ушел на «Костяной Риф». Теперь Сайлас говорит, что там же сидит Харп. Слишком ровно, да?

— Да.

— Нет. — Я покачал головой. — На «Риф» уходит краденое с трети сектора, потому что там не спрашивают, чье. Это не совпадение, это адрес по умолчанию. И Харп осел там ровно потому же, почему туда везут краденое: там не спрашивают.

Иногда деталь просто ложится на место. Учиться отличать это от чужой руки мне предстояло еще долго.

Я проложил курс.

Четверо суток.

Мы шли на две трети хода, и не потому, что берегли топливо. Карт в этом секторе не было. Были белые пятна с чужими пометками, поставленными неизвестно когда и неизвестно кем, а такая пометка на Дне означает, что кто-то один раз туда сходил и не вернулся рассказать подробности.

Тридцать тысяч кредитов, отданные за блок дальнего сканирования, отработали себя на вторые сутки.

Старый сонар «Странника» показывал муть и в мути — эхо. Новый выдавал структуру: где скала, где пустота за скалой, где течение несет взвесь, а где взвесь стоит, потому что ее что-то держит. Дважды мы обошли стороной то, что я не смог опознать, и оба раза я был рад, что не смог издалека.

Сарра сидела в правом кресле и вела вахту наравне со мной. Модуль пилотирования перестал быть в ней чужой деталью — это было заметно по мелочи: она уже не смотрела на приборы, она смотрела сквозь них.

На третьи сутки я снова открыл файл — не координаты, а служебную обертку.

— Ты это читаешь, — сказал я, развернув к ней планшет. — Файл собрал терминал на базе, которую мы с тобой в глаза не видели. Свой жаргон, свои сокращения, может, вообще другой конец Дна. А мы читаем и не спотыкаемся.

— Язык общий, — пожала плечами Сарра. — Как воздух.

— Воздух не общий. За воздух платят.

Я постучал по запястью, где под кожей лежал имплант. Отец учил древние диалекты годами — целые страницы упражнений в тетради. А мне вживили модуль, и я стал читать. Если в эту штуку можно доложить словарь Атлантов, значит, словарь там уже стоял: базовый, который мы получаем при рождении вместе с кодом и не замечаем всю жизнь, потому что он работает без спроса.

— Зачем? — спросила Сарра.

— Чтобы мы могли работать. Любой из нас, на любой базе, у любого пульта, собранного кем угодно. Чини, читай инструкцию, понимай приказ. Универсальный работник. — Я помолчал. — Универсальный раб.

— Значит, все, что я слышу, — сказала она наконец, — это перевод?

— Не все. Жаргон бандитов на «Страннике» мы поняли не весь, помнишь? Значит, есть что-то, чего фильтр не берет. Может, как раз то, что придумали здесь, внизу, сами.

— Пусть будет так, — сказала Сарра.

Мысль была из тех, что не пригождаются в работе и остаются насовсем: я смотрю на мир через стекло, вставленное мне в голову раньше, чем я научился говорить. Что через это стекло смотрят и в обратную сторону, я узнал позже, на «Тихой Заводи».

Сигнал поймала она.

— Гром. Справа по курсу, внизу. Аварийный маяк.

Я вывел на большой экран. Слабая точка на дне глубокой расщелины, на пределе новых сканеров, — стандартный аварийный маяк, работающий от последнего накопителя. Сектор считался необитаемым.

Мы подошли к устью каньона и легли в дрейф.

Стены отвесные, изрезанные, видимость почти никакая. На дне, заваленный породой и наполовину ушедший в ил, лежал на боку маленький разведывательный катер — из тех, на которых ходят одиночки-старатели. Один двигатель был разворочен. Маяк на рубке мигал через раз.

Я вызвал их на общей частоте.

Ответили не сразу и еле слышно: трое на борту, вторые сутки, раненых нет, системы почти на нуле, замерзают. Наткнулись на что-то в темноте — на аномалию или на тварь, сами не поняли. И топлива нет совсем.

— Контейнер… хотя бы один… — сказал голос. — Мы заплатим… как только выберемся…

Я закрыл микрофон.

У нас было шесть контейнеров. Переход до «Рифа» и обратно с запасом на дурость. Топливо на Дне идет сразу за воздухом и водой, и ни закон, ни обычай, ни совесть не обязывают тебя делиться им в пустом секторе с людьми, которых ты никогда не видел.

— Нет, — сказала Сарра. Тихо и твердо.

— Говори.

— Мы не знаем, кто они. — Она загибала пальцы, как делают, когда боятся, что перебьют. — Маяк можно включить и на исправном катере. Голос можно сделать слабым. Клещ рассказывал про Удильщиков, которые так и работают: сидят на маршруте и ждут добрых. Ты выйдешь в воду с контейнером в руках, один, в узком каньоне, где мы не сможем развернуться. — Она посмотрела на меня. — И ты сам мне говорил про трещину. Дал даром — заберут все.

— Про трещину — это когда даром дают тебе, — сказал я.

— А в обратную сторону разве не работает?

Хороший вопрос. Я не знал ответа тогда, не знаю и сейчас.

— Там трое, — сказал я. — Вторые сутки в холоде, на остатке воздуха. Мы с тобой сидели на четырех кредитах, и нас никто не искал.

— Нас и не спасали.

— Вот именно.

Сарра отвернулась к иллюминатору. Плечи у нее стояли, как перед ударом. Я видел, что в ней сейчас дерется: страх, которому ее выучило Дно, — и то, ради чего она вообще осталась со мной, потому что за деньги со мной оставаться было незачем.

— Хорошо, — сказала она наконец и повернулась. — Тогда по-моему.

— По-твоему.

— Двигатели я не глушу. Висим над каньоном, а не в нем, кормой к выходу, на прямой тяге. Ты идешь к ним сам, по воде, с контейнером: двести метров, дольше, зато корабль остается свободным. — Она говорила быстро, уже глядя на схему. — Четыре минуты, Гром. От шлюза до шлюза. Если через четыре минуты ты не пошел обратно или если из их люка выйдет второй — я поднимаю корабль и жду тебя наверху. Не спорь. Ты один раз уже решил, что успеешь.

Я не спорил. Это был точный расчет, и он был не мой.

— Принято, — сказал я.

Скафандр сел уже привычно. Нога отозвалась на первом же шаге по трапу — старая рана вела свою запись событий не хуже планшета и напоминала о ней в самое подходящее время. Я взял контейнер из гнезда, прошел через нижний грузовой люк и вышел в воду.

Холод здесь стоял такой, что его было слышно.

Двести метров я шел вниз по касательной, на малой тяге ранцевого, держа контейнер перед собой, и все это время смотрел не на катер, а на его борта: где люки, сколько их, есть ли тени в разбитых иллюминаторах. Я чувствовал себя мишенью ровно столько, сколько шел.

Боковой шлюз открылся со скрежетом, который я услышал корпусом.

Оттуда выплыла одна фигура. Один человек, в скафандре не лучше и не хуже наших: латаный шов на бедре, трещина на стекле, заклеенная полосой ремонтного состава. Он двигался медленно и держался за скобу, потому что его вело.

Я передал ему контейнер.

Он подхватил его двумя руками и чуть не ушел вниз вместе с ним — сил не было совсем. Потом выпрямился, поднял ладонь и подержал ее открытой. На Дне это значит «вижу, что у тебя пусто, и у меня пусто». Древнее приветствие безоружных, которым уже никто не пользуется всерьез.