Гизум Герко – Без Неба 3: Тени Прошлого (страница 10)

Публика шла густо и толкалась. Пираты в потертых куртках с нашивками кланов — черепа, кости, хищные рыбы. Контрабандисты с бегающими глазами. Наемники, у которых глаза не бегали вовсе. Игроки, беглые, дезертиры. Торговцы краденым, разложившие товар прямо на палубе, на кусках брезента. И просто отчаявшиеся, прибившиеся сюда, потому что больше некуда.

Вооружены были все. И почти все смотрели на нас.

Не с угрозой. С прикидкой. Так смотрит скупщик на принесенный лом: сколько выйдет чистого металла.

Я вдруг понял, что за три месяца отвык от этого взгляда. На Верфи меня оценивали по сертификату, на «Вздохе» — по метке должника, и оба раза оценка была плохая, но оба раза ее ставила система. Здесь системы не было. Здесь оценивали лично.

На третьем повороте я уже искал глазами стену.

Не какую-нибудь, а ту самую: с нишей, экраном и очередью. На любой базе Дна ты знаешь, где она. На «Гавани» это была панель у распределителя, на «Вздохе» — терминал в Торговом Квартале, на Верфи — окно приемки со строкой «расход по стапелю». Ты можешь ненавидеть Администратора, можешь считать его железом без людей, можешь знать, что он удержит с тебя четверть, — но ты знаешь, где он и что он скажет. Он и есть та стена, от которой на Дне отталкиваются.

Здесь стены не было. Ни ниши, ни экрана, ни очереди, ни строки. Я прошел насквозь три секции и не увидел ни одного терминала — только вывески, товар на брезенте и людей.

Спор при мне разрешили один раз. Двое сцепились из-за ящика с чем-то тяжелым: один говорил, что заплатил вперед, второй — что не за этот. Разбирательство заняло секунд сорок и закончилось тем, что первый лежал, а второй забрал ящик и пошел дальше. Толпа расступилась и сомкнулась, как вода. Никто не позвал охрану, потому что охраны нет; никто не пошел в контору, потому что конторы нет; никто даже не остановился посмотреть, потому что смотреть было не на что — вопрос решен по существу.

Я подумал тогда, что Администратор «Вздоха» удерживал с меня двадцать пять процентов и был при этом самой безопасной вещью в моей жизни.

— Держись ближе, — сказал я Сарре. Рука сама легла на рукоять резака под курткой. — И ни с кем не встречайся взглядом.

Она кивнула и пошла на полшага сзади и слева, чтобы не мешать моей правой руке. Этому ее не учил никто. Это просто все, что случилось с ней после «Тихой Гавани».

Найти в этом муравейнике одного старика было примерно так же реально, как одну гайку в переработанном шлаке. Спрашивать у первого встречного нельзя: спросишь не того — и первым делом узнают, зачем ты здесь, а вторым — что у тебя есть.

Мы начали с баров.

На Дне бар — это не место, где пьют. Это биржа. Там нанимают, там продают, там узнают. Если Харп здесь осел, о нем должны были слышать за стойкой.

«Утонувший Скат» оказался тесной прокуренной дырой на три стола, с липкой стойкой и полом, который лип не хуже. Бармен был огромный и молчаливый, с жабрами по шее и кракеном, вытатуированным на всю лысую голову. Я взял два стакана мутной воды, чтобы было за что платить, и спросил про Харпа.

Он молча протер стойку грязной тряпкой. Потом положил на нее палец и подвинул ко мне. Жест был понятный.

— Пятьдесят, — сказал он.

Я заплатил.

— Харп? Старый хрыч с механическим глазом? — Токены он спрятал не глядя. — Бывает. Когда не в рейсе на своей развалюхе. Мелким ремонтом промышляет. И поговаривают, он из Удильщиков. Бывших. — Бармен подмигнул мне единственным мутным глазом. — Только бывших Удильщиков не бывает, верно? Ищи мастерскую в «Жестяном Лабиринте». Старая секция, ближе к движкам этого нашего корыта. Вывеска там — «Якорь и Ключ». Если ее еще не сперли.

Удильщик. Капитан Харп — Удильщик.

Отец писал о нем с уважением. Отец не писал, что доверял груз и таран человеку из клана, который живет тем, что берет чужие грузы. Двадцать лет — достаточный срок, чтобы человек сменил сторону. Или чтобы стало понятно, что он ее и не менял.

Я допил воду и задал второй вопрос.

— Еще одно. Плазменный резак, старая серия, тяжелый. Сопло меняное, не родное. Батарея на две трети. Ушел сюда с проходящего борта месяца полтора назад.

Бармен посмотрел на меня так, как я и ожидал.

На мне была куртка за триста кредитов, у дальнего узла стоял корабль с новой броней, я только что не торгуясь отдал полсотни за три фразы — и спрашивал про подержанный инструмент по цене этой самой куртки.

— Ставку, что ли, ищешь? — сказал он наконец. — Была такая. Ушла в «Яму» месяц назад, ставкой за бой. Спроси у распорядителя, он тебе за десятку скажет, кому досталась.

— Точно она?

— Тяжелая, старая, сопло меняное. — Он пожал плечами и отвернулся к бутылкам. — Что ж я, резаков не видел.

«Последний Глоток» был хуже. Темнее, тише, и воздух в нем был пропитан не перегаром, а чем-то вроде общего согласия, что дальше уже ничего не будет. Здесь на имя Харпа отреагировали иначе: за соседним столом оборвали разговор и повернулись все четверо разом.

— А тебе какое дело до старого Харпа, салажонок? — Самый крупный, с лицом, перекошенным старым шрамом, положил ладони на стол. — Должок принес? Или получить хочешь?

— Знакомый я его старый, — сказал я как можно безобиднее. — Привет передать.

— Приветы здесь не передают. — Шрамолицый усмехнулся. — Здесь передают другое. Или забирают. Усек?

Мы вышли. Взгляды я чувствовал спиной до самого поворота и до самого поворота считал шаги — если бы кто-то встал из-за стола, я хотел знать, сколько у меня есть. Никто не встал.

Про резак я там не спросил. Есть вопросы, которые в таком месте задают один раз.

Дальше пошло по накатанной. Торговец информацией у нижнего рынка — сухонький, аккуратный, с чистыми ногтями, что здесь смотрелось страннее жабр, — взял пятнадцать, втрое дешевле бармена, и выдал сразу три версии. Харп ушел в рейс и вернется не скоро. Харп задолжал крупную сумму местному по кличке Ржавый Зуб и прячется в глубоких отсеках. Харп давно кормит рыб, и ворошить его дела вредно для здоровья.

Все три он изложил одинаково ровным голосом, и было очевидно, что за те же пятнадцать изложил бы и четвертую. Чем больше у человека ответов, тем дешевле он их отдает: это правило я вывел за один день и с тех пор ни разу не видел исключения.

Имя Ржавого Зуба я потом произнес еще раз — у прилавка с сушеной рыбой, где мы наконец что-то съели: полоски чего-то бурого и соленого и по кружке горячей воды с травой. Пятнадцать кредитов на двоих, и это были единственные деньги за день, потраченные на что-то, что можно потрогать.

Торговка при имени не испугалась. Она просто перестала слышать. Продолжала считать сдачу, продолжала кивать, а слова в ее сторону больше не долетали, и лицо у нее стало ровно таким же, каким было лицо шахтера в очереди у Администратора, когда при нем назвали удержание. На Дне везде одинаково: там, где начинается настоящая власть, у людей выключается слух.

Значит, Ржавый Зуб на «Анархии» есть. Только это и удалось узнать про него бесплатно, и больше я к этому имени не возвращался.

Про резак тот же человек сказал:

— Забудь. Все, что старше пятнадцати лет, уходит в переплавку. Металл дороже инструмента: инструмент чинить надо, а металл лежит и не просит. Твой давно в чушке.

Перекупщик на нижнем рынке — плотный, с масляными руками, прилавок из ящиков, вывеска «Кабель» — денег не взял вовсе и предложил лучшее.

— Триста принеси, — сказал он, — и к завтрему будет тебе старая серия. Хоть три штуки.

— Мне не любая нужна. Мне конкретная.

— Так и я про конкретную. — Он даже не улыбнулся. — Триста.

Сухая сделка, как это называется. Торговля тем, чего у тебя нет, за то, что у человека есть.

Последним был шнырь у восьмого узла, лет четырнадцати, в чужой куртке до колен. Этот взял десять и говорил быстро, глядя мимо.

— Видел, видел. Резак тяжелый, старый, сопло вареное. Дядька его сдал с проходящего борта, борт стоял вон там, у восьмого, и ушел на «Ржавый Утес». Я сам грузил, у меня спина до сих пор.

Вот эта версия была хуже всех, потому что в нее хотелось поверить. «Ржавый Утес» лежал у нас по пути к Дельте-9, и это значило бы, что вещь не потеряна, а просто еще немного впереди. Как раз то, что человек в такую минуту покупает дороже всего.

Сарра тронула меня за локоть.

— Спроси его еще раз, — сказала она. — Нет, я спрошу.

Она достала десятку сама — свою, из тех, что я выдал ей перед выходом, — и присела, чтобы говорить с мальчишкой на одном уровне.

— Мы ищем еще один. Резак с тройным соплом, синий кожух, на рукояти клеймо в виде ската. Старая серия, редкая. Видел такой?

Мальчишка думал ровно столько, сколько нужно, чтобы взять токен.

— Видел. У Мокрого в третьем ряду лежал, на прошлой неделе. Он берет, если кожух целый.

— Спасибо, — сказала Сарра и выпрямилась.

Мы отошли шагов на двадцать, прежде чем я спросил, хотя уже знал.

— Такого резака не бывает?

— Такого резака не бывает, — сказала она. — Я его придумала, пока ты слушал про «Ржавый Утес». Тройное сопло — это чтобы не резать, а факелом махать. Ты бы сам засмеялся.

Я постоял, глядя на мигающую вывеску напротив.

Пять ответов за сутки. Восемьдесят пять кредитов за них — и полсотни за то, чтобы корабль до утра остался кораблем. Слова здесь стоили дороже железа. И теперь я знал только одно: все пятеро отвечали не потому, что знали, а потому, что вопрос был задан.