Гизум Герко – Без Неба 3: Тени Прошлого (страница 12)

Молодому Удильщику с краю прилетело трубой по голове. Он рухнул, пистолет отлетел под ноги толпе, и на упавшего сразу насели втроем.

Второй, прикрывавший отход, отмахивался вибромечом, пока его не обошли с двух сторон. Он упал молча.

Запах пошел знакомый: пот, кровь, озон. Так пахнет авария. Только аварии не кричат.

Я держал Сарру за плечо и до последнего верил, что нас это не касается. Двое за кожухом, руки на виду, ничего не берем, ничего не защищаем. Нас должно было пронести.

На «Тихой Гавани» такую драку у дверей мастерской разнял бы патруль Векса — минут за десять, дубинками, не разбирая правых. На Верфи погасили бы свет на ярусе, и все разошлись бы сами.

Над нами, на втором уровне, кто-то откинул люк. Я увидел лицо: посмотрело вниз, оценило, кто кого, — и люк закрылся обратно.

Никто не собирался приходить. Ни за десять минут, ни за час. На этой базе не было никого, кто вообще ходит на крик.

Значит, считать надо было самому.

Проход — три шага в ширину. Выход в переулок — за спинами «вольницы», то есть его нет. Дверь мастерской — в двух метрах справа, открывается внутрь, и держит ее человек, который нас не знает. Если он закроет ее сейчас, мы останемся снаружи: двое с инструментом против двадцати труб. Если не закроет — ее вынесут вместе с ним, и нас вместе с ней.

Плазменный пистолет упавшего Удильщика лежал шагах в четырех, у самой стены. Я успел прикинуть, дойду ли. Между мной и им стояли трое, и один из трех смотрел в мою сторону.

Оружие, за которым надо идти через толпу, — это не оружие. Это причина умереть по дороге. Я знал это еще со «Скалы Грифа» и не полез.

Я стоял с резаком в руке. На счете у меня лежало двести с лишним тысяч кредитов, в кармане звенели токены, и ни то, ни другое не покупало здесь ни одной секунды.

Огромного бородатого детину с цепью приложили чем-то по голове, он качнулся из свалки боком, и вынесло его прямо на нас. Взгляд у него плавал. Потом собрался — и встал на Сарре.

— О. Свежее мясо, — сказал он почти ласково и повел цепью назад, замахиваясь ей в голову.

Дальше я себя не помню.

Помню только, что резак был уже в руке и палец уже давил пуск.

Струя ударила его в грудь и в бороду. Брезент занялся, детина взвыл — но он был пьян и слишком велик, чтобы упасть от одной боли. Цепь все-таки пошла вниз; я поднырнул и рубанул по руке. Цепь звякнула о пол.

Он взревел и полез на меня, растопырив ручищи. Не бить. Хватать.

Сарра шагнула сбоку и ткнула его резаком под ребро. Коротко, как режут прикипевший шов: подвести, дать искру, убрать.

Он постоял еще секунду и рухнул нам под ноги — так падает не человек, а конструкция, у которой срезали опору.

Мы стояли над ним, оба с дымящимися резаками, и дышали, как после смены.

Мы вмешались.

Мы выбрали сторону.

О том, что у нас в руках инструмент, а не оружие, я подумал позже — уже внутри, когда считал остаток заряда.

Удильщики отошли к самой двери и оттуда отстреливались, потеряв еще одного. «Вольница» на секунду замялась: она не ждала, что двое у стены окажутся не мясом.

Этой секундой Харп и распорядился.

Он вышел из мастерской с дробовиком за спиной и с тяжелым энергетическим ружьем в руках. Ружье гудело низко, на грани слуха, и от этого гула ныли зубы.

— Ко мне! Прикрывать! — крикнул он.

Мы пошли к двери, отбиваясь. Я прикрывал Сарру, она — меня; мы уже умели это делать и ни разу об этом не договаривались.

Харп дал три разряда. Передних смело, как сметает волной пустые контейнеры: кто стоял — положило, кто шел сзади — отбросило на своих. Этого хватило на несколько секунд.

— Внутрь! — рявкнул он, и мы ввалились в мастерскую все, кто мог идти. Дверь встала на место, засов лег в проушины.

С той стороны сразу ударили.

Дверь была хорошая: толстый лист, ребра жесткости, наварные косынки по углам. Ее делали руками и головой. Она держала.

Мастерская оказалась узкой и низкой: верстак вдоль стены, тиски, стеллаж с железом, ящики под ящиками. Пахло маслом, озоном и кровью.

Нас в ней было семеро. Мы двое, Харп и четверо его людей.

Из десяти, что отходили к этой двери, внутрь вошли четверо. Двоих я видел сам. Где остались остальные, никто не сказал, и никто не спросил.

Из четверых невредим был один — крепкий парень с огненно-рыжей бородой, которого Харп звал просто Рыжим. Остальные трое: плечо, нога и голова. Тот, что с головой, — тот самый молодой, которого сбили в начале, — не приходил в себя и постанывал ровно, будто ему плохо спится.

Харп осмотрел своих, потом нас. Механический глаз тускло светился синим и не двигался; живой двигался и был холодным.

— Добро пожаловать на «Анархию», салаги, — прохрипел он, перезаряжая ружье. — Время выбрали неудачное. Компанию — тоже.

— За тобой шли? — спросил я.

— За квартал. — Он мотнул головой на дверь. — Делят третью неделю. Мы просто оказались на дороге.

Мастерская стояла здесь девять лет. Ее выломали не потому, что кому-то был нужен Харп, и не потому, что кто-то поверил в его долг, которого не было. Она стояла на дороге.

Охота была бы понятнее.

По двери ударили тяжелее — уже не трубами и не кулаками.

— Пробуют петли, — сказал Рыжий, не отходя от щели у косяка. — Петли им не по зубам.

Харп сел на перевернутый ящик напротив нас и положил ружье на колени.

— Ну. Кто.

— Майкл Крест. Сын Теодора Креста.

Живой глаз не изменился. Но пауза была — короткая, на одно дыхание, и я ее услышал.

— Вижу, — сказал он. — Похож. — И, помолчав: — Не сейчас.

Он занялся ранеными: достал из ящика бинты и что-то в мятой банке, пахнущее так резко, что у Сарры выступили слезы. Работал быстро и грубо, как работают с железом, и никто из его людей не пикнул.

Мой шов Финча разошелся в драке — снизу, у самого края рубца. Крови было немного. Сарра перетянула бедро поверх штанины, и руки у нее не дрожали. Это я отметил отдельно.

— Ну и влипли, — сказал я тихо. — Опять.

— Не привыкать, — так же тихо ответила она.

Я поднялся посмотреть, чем тут можно подпереть дверь, и остановился у верстака.

Среди чужого железа — ключи, сорванные хомуты, обжимки, три разных сопла в жестянке — лежал плазменный резак старой серии.

Меняное сопло. Посадка подточена напильником, от руки, с одной стороны глубже, чем с другой, — потому что новое сопло стоило тогда дороже, чем весь резак, а это садилось на четверть оборота не туда. Батарея на две трети. Накладка на рукояти протерта до металла с одной стороны. С той, где большой палец.

Я знал этот резак лучше, чем свои руки. Я держал его в них тридцать раз, и когда его продавали, я стоял рядом и слышал цену.

В дверь ударили тараном. Лист загудел, засов сел глубже в проушины, с потолка посыпалась ржавчина.

А я стоял у верстака и смотрел на инструмент.

— Откуда? — спросил я.

Харп не поднял головы от чужой перевязанной ноги.

— Купил. С борта, проходил тут. Полтора месяца. — Он затянул узел. — Старая серия надежнее новой.

Я ничего не сказал. Сарра посмотрела на меня, потом на верстак, потом снова на меня — и тоже ничего не сказала. При чужих не спрашивают.

Вместо этого я взялся за дверь.