Гизум Герко – Без Неба 3: Тени Прошлого (страница 13)

В стеллаже нашелся обрезок уголка — метра полтора, ровный, без ржавчины. Я отмерил по месту, отхватил резаком лишнее, поставил распор от двери в станину верстака и прихватил концы сваркой Харпа. Сварочник у него был старый, с ручной подачей, и держал криво, но три шва я положил.

Работа заняла минут двадцать. За эти двадцать минут я ни разу не подумал ни о «Рассвете», ни о том, что человек напротив знал моего отца. Руки делали то, что умели, и от этого в голове стояла тишина — впервые за сутки.

Харп посмотрел на распор, потом на швы.

— Механик?

— Второй ступени.

— Тут это ничего не значит. — Он вернулся к своему ружью. — А железо значит. Держи еще уголок.

Второй распор мы поставили вдвоем, накрест с первым.

Осада шла уже часа три.

Удары стали реже, но не прекращались: раз в минуту, потом раз в пять, потом снова три подряд. В них появилась неприятная ровность. Люди, которые ломятся всерьез, ломятся до конца; эти били так, будто у них было время.

Значит, оно у них было. Они ждали. Ждать они могли чего угодно: пока мы полезем сами, пока кто-то принесет им резак получше нашего, пока Харп решит, что дешевле откупиться. Они знали, что дверь одна, и знали, сколько нас.

Внутри стало душно. Регенерации на такую нору не полагалось, и семь пар легких быстро сделали воздух своим: теплым, кислым, с железным привкусом.

Сом сидел у стеллажа, привалившись здоровым плечом, и с каждым получасом становился бледнее. Сарра дала ему воды из своей фляжки; он посмотрел на фляжку, как смотрят на дорогое, и отпил ровно два глотка — не больше.

Малек в углу перестал стонать. Я сначала обрадовался, а потом понял, что это хуже.

Еще через час с той стороны заскрежетало по полу что-то тяжелое.

Первый удар тарана прогнул лист внутрь на палец. Распоры застонали и приняли.

На третьем в листе, у нижнего угла, пошла трещина.

— Долго не выстоит, — сказал Харп, поднимаясь. — Есть черный ход. Ведет в катакомбы. Там заблудится и Кракен, но там нас искать не пойдут.

Он посмотрел на своих. Медленно, по одному.

— Уйти сможем не все.

Тишины после этого не стало — по двери все так же били. Просто никто не ответил сразу.

— Мы, — сказал тот, с перевязанной ногой. Голос слабый, а слово ровное.

— Крюк, — сказал Харп.

— Мы, — повторил Крюк. — Я на ногу не встану. Сом на руку не встанет. Малек не встанет вообще. Считать нечего.

Сом, у которого было плечо, кивнул. Малек в углу молчал.

— Я вынесу мальчишку, — сказал я. — На себе.

Харп посмотрел на меня так, как смотрят на человека, взявшегося поднять груз, не поглядев на бирку.

— В нем килограммов восемьдесят, — сказал он. — Плюс броня. Впереди два завала, где ползут на боку, и лестницы. Ты хромаешь, парень. Через сто метров ты его положишь, через двести — себя и его. И встанем все.

Он был прав. Я понял это на второй фразе, но у меня оставался еще один инструмент, и я всегда пробовал его последним.

— Тогда деньги. У меня двести тысяч. Купить проход. Отдать им, сколько скажут, — за то, чтобы разошлись.

Рыжий у щели коротко хмыкнул.

— Кому? — сказал Харп. — Покажи мне того, кто возьмет и сделает. Возьмет — и пойдет искать, у кого еще столько есть. Тут нет конторы, парень. Тут даже старшего нет: они делят квартал, а не считают выручку.

Двести одиннадцать тысяч семьсот тридцать два кредита. За эти деньги мне на Верфи перебрали корабль до силового набора, поставили броню и оптику, которая видит на сорок минут вперед. Здесь на них нельзя было купить даже разговора.

Так что мы вернулись к тому, что было: пятеро уходят, трое держат.

Харп смотрел на них долго. В лице у него не дрогнуло ничего, но он моргнул один раз — живым глазом, — и мне этого хватило.

— Кто держит проход, тот в стене, — сказал он.

Это я знал. Так у нас говорят про Безымянного кормильца: про того, кто упал в забое и остался в нем, и где он остался, обвалов больше не бывает. Я слышал это на «Гавани» от стариков, которые в жизни не видели пирата. Оказалось, на Дне это говорят везде одинаково.

— В стене, — сказал Крюк и взял с ящика второй пистолет.

Сарра открыла рот. Я взял ее за локоть — не потому, что она сказала бы глупость, а потому, что говорить тут было нечего.

Рыжий отодвинул стеллаж от дальней стены и нажал на неприметную панель. Часть стены со скрежетом отошла в сторону. Оттуда пахнуло сыростью и стоячей плесенью.

— Пошли, — сказал Харп. — Не отставать.

Я шагнул к проходу, вернулся к верстаку и сдернул с него резак одним движением.

Мастерскую унести нельзя. Одну вещь — можно.

Харп это видел. Он не спросил.

Дверь черного хода встала за нами, и почти сразу с той стороны, из мастерской, пошел рев, грохот выломанного листа и выстрелы. Стреляли трое. Долго. Дольше, чем я считал возможным.

Мы бежали узким тоннелем, спотыкаясь о хлам, в свете двух фонарей на пятерых. Бедро отзывалось на каждый шаг, и я держал темп на злости.

Мы были живы. Мы снова бежали.

Кажется, это становилось у нас основным занятием.

Тоннель вывел в технический коридор — шире, но такой же мертвый. Ответвления, люки в полу, ржавые лестницы в темноту. Схемы этого места не существовало, я уже знал.

— Куда, капитан? — спросил Рыжий.

— Вниз, — сказал Харп. — В самые нижние.

Мы спустились по скользкой лестнице, потом еще раз. Внизу воздух стоял тяжелый, пахло плесенью и гнилью, с потолка капало, под ногами хлюпало.

Где-то над нами, через два или три перекрытия, ровно рокотала толпа — так гудит вода в трубе большого диаметра. Рыжий сказал, что это «Яма» и что сегодня там будет полно народу: после хорошей драки идут доигрывать.

Звуки боя за спиной кончились раньше. Легче от этого не стало.

Харп шел уверенно и не по схеме, а по приметам: царапины на кожухах, цвет плесени на стыке, направление сквозняка. Иногда он останавливался, поднимал руку и слушал сквозняк, как слушают течь. Рыжий шел замыкающим.

Сарра шла и считала повороты. Вслух, шепотом: правый, вниз, левый, левый, вниз. Как считала галсы на подходе к базе. Я понял, что она пишет обратную дорогу, и не стал сбивать.

На третьем часу она сбилась один раз, поправилась и пошла дальше.

Дважды мы упирались в тупик и возвращались. Один раз прошли галерею, где вода стояла выше колена и была теплой — где-то рядом дышал чужой контур охлаждения. Что-то живое ушло из-под света по этой воде, тяжело и без спешки, и никто из нас не стал светить ему вслед.

Потом пришлось пропустить над головой чужих.

Четверо шли по верхнему настилу, светили вниз через решетку, и мы стояли под ней, не дыша. Свет прошел по воде в полуметре от моего сапога и ушел дальше.

— …двое чужих при резаках, — говорил сверху голос, гулкий от решетки. — Баба и хромой. Кто найдет — тому и все, что при них.

Настил прогремел, и они ушли.

Так мы стали приметой. Утром на этой базе нас не искал никто; к ночи нас искали по двум словам — «баба» и «хромой», — и оба слова были верные.

— Заметишь тень в тоннеле — назад дороги нет, — тихо сказал Рыжий, когда они ушли.

— Заметишь тень в тоннеле — свети в нее, — сказал Харп.

Потом он остановился у бокового ответвления, заваленного мусором почти доверху, и полез в щель.