Гизум Герко – Без Неба 3: Тени Прошлого (страница 11)

Здесь это даже не считалось обманом. Обман — это когда ты продаешь пустую банку под видом полной. А тут товар честно называется своим именем: у нас спрашивают — мы отвечаем. Это называется кормить воздухом, и на «Анархии» этим кормили всех и всегда, потому что воздух ничего не стоит, а платят за него как за еду.

Самое поганое было не в этом.

Правда здесь не дороже лжи. Пятьдесят за «Харп в „Жестяном Лабиринте“» и пятнадцать за «Харп кормит рыб» — и дешевое сказано тем же ровным голосом, что и дорогое. Отличить нельзя ни ушами, ни кошельком. Отличить можно только ногами: пойти и посмотреть.

— Значит, идем в Лабиринт, — сказала Сарра. — Проверять единственное, что можно проверить.

— Ты бледная.

— Я устала. Это разное. — Она поправила ремень. — И у тебя нога.

Нога и правда вела свою запись. Рубец на левом бедре не болел — он именно ныл, ровно и тупо, как ноет плохо затянутый шов на трубе, и на каждом пороге напоминал, что на ногах я в этот день часов шесть. Финч говорил: полгода будет напоминать. Финч не соврал мне еще ни разу.

Перед входом в старую секцию Сарра остановилась и достала планшет.

— Погоди.

Она развернула пустое поле — схем «Анархии» не существует в природе — и начала быстро отмечать: узел, рукав, три поворота, порог, лестница вниз, галерея с вывесками, второй порог.

— Это что?

— Счисление пути, — сказала она, не поднимая головы. — Когда нет ориентиров, ты пишешь курсы и время, а потом по ним возвращаешься. Нас так учили в модуле. — Она подумала. — То есть меня так учил модуль. Я не знаю, как правильно говорить.

— Правильно — как сказала.

Я смотрел, как она ставит на пустом поле кривые черточки, и думал, что за день купил пять ложных ответов, а рядом со мной все это время шел человек, который просто записывал дорогу.

«Жестяной Лабиринт» оказался самой старой частью рифа: корпуса древних, еще доизоляционных кораблей, стянутые ржавыми переходами и мостками, которые гнулись под шагом.

Здесь было тише. Ни вывесок, ни музыки, ни толпы. Из-за закрытых дверей доносился стук инструмента, шипение сварки, приглушенные голоса. Пахло старым металлом, плесенью и химией. За одной дверью кто-то ровно, без злости, ругался на непослушную резьбу, и это был первый звук на всей базе, который я понял целиком.

Мы плутали долго. Дважды упирались в тупик, один раз вышли туда, откуда начали, — и это Сарра поняла на десять шагов раньше меня, по своим черточкам. Мостик через шахту старого лифта переходили по одному. Внизу, метрах в двадцати, стояла вода, и в воде что-то было.

Один раз я все-таки постучал в чужую дверь — наугад, потому что за ней работали и, значит, там был человек, знающий соседей.

Стук инструмента оборвался. Мы стояли и слушали, как за железом кто-то не дышит. Потом работа возобновилась, ровно с того же места, будто нас не было. В «Жестяном Лабиринте» никто никому не открывает, и это, пожалуй, самое здравое правило, какое я встретил на этой базе.

Старик со свернутым шлангом на плече, попавшийся навстречу в галерее, оказался разговорчивее ровно на два слова. Я спросил про «Якорь и Ключ». Он посмотрел на меня, на Сарру, на мою куртку — и ответил:

— Дальше, вниз.

И ушел. Денег он не взял и, кажется, поэтому не соврал.

— Что ты ему скажешь? — спросила Сарра, когда мы спускались.

— Кому?

— Харпу. Если он там. — Она перешагнула через порог. — «Здравствуйте, вас двадцать лет назад записал в тетрадь один барон, которого убили»?

Я об этом думал четверо суток перехода и не придумал ничего.

— Скажу: я сын Теодора Креста.

— А если он тебе за это не обрадуется?

— Тогда я узнаю про отца что-то новое, — сказал я. — Это тоже зачем-то нужно.

А потом мы ее увидели.

Кусок ржавого листа, прикрученный над низкой дверью двумя болтами — одним настоящим, вторым от чего-то другого, забитым в отверстие молотком. На листе краской, грубо, от руки: якорь, перечеркнутый гаечным ключом.

«Якорь и Ключ».

Мастерская Харпа. Если бармен не соврал.

Первый ответ за сутки, который не оказался ложью, — и стоил он ровно столько же, сколько четыре лживых.

Я стоял и смотрел на вывеску дольше, чем нужно. Двадцать лет назад один человек был должен моему отцу настолько, что отец записал его имя своей рукой. Сегодня это имя стоило пятьдесят кредитов у бармена с татуированной головой и вело к двери из листового железа в третьем поколении чужой ржавчины.

Дверь была закрыта плотно. Изнутри — ни звука.

Я постучал.

Тишина.

Сарра отступила на шаг и встала так, чтобы видеть коридор в обе стороны. Я постучал снова, сильнее.

За дверью шаркнуло. Потом пошли шаги — тяжелые, два или три, — и остановились. Лязгнул засов. Дверь двинулась внутрь, медленно, со скрипом, на ладонь.

В щели показался сначала ствол короткого дробовика.

Потом — часть обветренного лица и один глаз, живой и холодный. На месте второго тускло светился синий имплант.

Глава 5. Кто держит проход

Харп.

Я видел его один раз в жизни, двадцать лет назад, на «Последнем Вздохе», и запомнил не лицо, а то, как перед ним расступались взрослые. Он почти не изменился. Стал суше — старый трос, с которого срезали все лишнее. Лицо в белых шрамах, как переборка в трещинах. Живой глаз смотрел поверх ствола, и по тому, как стояла дверь, было понятно: он держит ее ногой.

— Чего надо? — Голос хриплый, ржавый. Дружелюбия в нем не было ни на кредит.

Я успел открыть рот.

Из бокового переулка с ревом вывалилась толпа.

Человек двадцать. Может, больше — считать было некогда.

Обрезки труб, цепи, ржавые тесаки, дубина с вбитыми в нее кусками металла. Оружие, которое не покупают, а собирают из того, что валяется под ногами.

Кожа, брезент, приваренные к брезенту пластины. Лица, перекошенные от ярости и дури; у переднего изо рта тянулась нитка слюны, и он этого не замечал.

«Вольница». Так на Рифе зовут тех, кто не признает даже пиратского кодекса.

А перед ней, отступая и отбиваясь, шли человек десять в темных прочных комбинезонах. На рукавах — выцветшая нашивка: скелет рыбы-удильщика.

Удильщики.

У этих оружие было настоящее: два плазменных пистолета, шоковые дубинки, короткий вибромеч. Они отходили правильно, уступая по метру и прикрывая друг друга, и все равно проигрывали — просто потому, что их было втрое меньше.

И отходили они к нашей двери.

— Внутрь! — рявкнул Харп. — Быстро!

Он дернул дверь на себя, но это уже ничего не решало.

Толпа дошла до нас первой.

Мы с Саррой вжались в стену между дверью и ржавым кожухом какой-то давно снятой машины.

— Не к двери, — сказала она мне в ухо. — За кожух.

Я не понял, а потом понял. У двери мы стояли открытые с трех сторон. За кожухом проход сужался до одного человека: там нас могли достать только спереди и только по одному.

Мы сдвинулись за кожух. Мимо, не заметив нас, пробежали двое.

Дальше был звук. Крик, лязг, шипение плазмы, глухие удары железа о живое. В узком проходе все это стояло стеной, и от этого казалось, что бьют и по тебе тоже.

Драка шла без правил и без замысла: наваливались, где стояли, лезли через своих, били по своим же спинам. Против такого пиратский кодекс выглядел законом.