Гизум Герко – Без Неба 3: Тени Прошлого (страница 6)

Она вышла, села на откидное сиденье и некоторое время смотрела в темный экран.

— Она очень хорошая, — сказала Сарра. — Твоя сестра.

— Да.

— И совсем на тебя не похожа.

— Она похожа на мать, — сказал я. — Я, по-моему, тоже, но с той стороны, с которой лучше не надо.

Сарра усмехнулась. Потом перестала.

— Гром. Она не договорила.

— Связь упала.

— Нет. — Сарра повернулась ко мне. — Связь упала после. Сначала она замолчала, а потом уже упала связь. Я на нее смотрела.

— Она второй раз за вечер хоронила отца, — сказал я. — Мы полчаса говорили про Арто и Грету. Я бы тоже замолчал.

— Может быть.

Она сказала это ровно тем голосом, каким говорила «слишком удачно» перед Йота-12. И я, как и тогда, отложил ее слова в тот же ящик, где у меня лежит все, что не сходится, но пока не мешает.

Ящик, надо сказать, начинал переполняться.

В восемнадцать ноль-ноль я подтвердил наряд, и Администратор «Горла Машины» выпустил нас в третий шлюз без единого вопроса — потому что вопросов у него ко мне не было. Тоннаж записан, мастер записан, сбор уплачен, механик второй ступени такой-то выходит на своем корпусе. За двадцать лет на Дне это был первый раз, когда я уходил с базы через парадную дверь, по документам, и меня никто не искал.

Рорк стоял у крана и смотрел, как нас выводят на стапельный ход. Прощаться не подошел — только поднял руку и опустил.

Огни Верфи держались за кормой минут сорок, потом стали одной точкой, потом ушли.

Я вел «Странника» на курс и думал не о курсе.

Канал в тот вечер просел ровно один раз — на середине ее фразы. За такие совпадения на Дне не платят сразу.

Платят потом.

Глава 3. Даром

Первую ночь в открытой воде я не спал.

Каюта была новая — переборка еще пахла тем, чем пахнет свежая изоляция, и звук хода шел не так, как десять лет: ниже, ровнее, без дребезга в третьей шпации. Сарра спала, отвернувшись к стене, и дышала спокойно. Разговор с Лирой снял с нее что-то, чего я в ней раньше не замечал, потому что оно было всегда.

А я лежал и слушал чужой ровный звук своего корабля.

Потом встал, дошел до гнезда у переборки и достал тетрадь.

Отцовский почерк я знал теперь лучше, чем его лицо. Лицо у меня осталось от пятилетнего: большой человек, руки, свет сверху. А почерк был вот он — мелкий, злой к концу строки, с завалом вправо, будто человек все время торопился дописать до того, как войдут.

Словарь под ребрами разворачивал древние символы сам, без усилия. Отец мешал их в текст там, где не хотел, чтобы понял случайный читатель: технический термин, дата, имя. Год назад я бы уперся в эти места лбом. Теперь читал их так же, как все остальное, и от этого записи стали хуже. Тайнопись хотя бы дает передышку.

Я искал не «Рассвет». Про «Рассвет» я вычитал все, что там было, еще в первую неделю. Я искал людей.

Четверых, которым он доверял настолько, чтобы записать их имена своей рукой.

Сайлас.

«…Сайлас снова провернул невероятную сделку. Достал партию редких кристаллов для навигации — буквально вытащил из кармана у какой-то шайки. Прохиндей, каких свет не видывал. Методы всегда на грани, а чаще за гранью. Но он добивается результата, и его умение доставать невозможное — бесценно. Доверять ему полностью нельзя: его лояльность измеряется в кредитах. Пока наши интересы совпадают — он на моей стороне. Держать на коротком поводке и всегда иметь план Б».

Я перечитал это дважды.

Двадцать лет спустя тот же человек сидел напротив меня в мастерской на «Последнем Вздохе», улыбался маслянистой улыбкой, наливал чай и сдавал нас патрулю через посредника, а потом списал четыре тысячи «в память отца». Портрет сходился до последнего мазка. Отец описал его точно.

И вот тут была ловушка, в которую я чуть не сел.

Если один портрет из четырех подтвержден жизнью, человек невольно считает подтвержденными и остальные три. Так не работает. Сайлас с тех пор не изменился, потому что таким людям меняться незачем — их способ жить кормит. А про остальных троих у меня были четыре страницы чужого почерка и ни одного живого свидетеля.

Капитан Харп.

Его отец упоминал реже и всегда с уважением. Наемный капитан на грязные рейсы: провести груз там, где груз не проведешь. Однажды патруль Бароната Кербера прижал их и потребовал сдать трюм. Харп не стал договариваться — пошел на таран, разворотил флагману борт и увел корабль в каньон, куда тяжелые баржи не лезли. Обшивка, маневровый двигатель и весь сектор в розыске — против груза.

«Он всегда выбирает силовой метод, — писал отец. — Рискованно, брутально, но это работает. Сказал — сделал. Таких мало. Только иногда мне кажется, что он готов разнести полбазы, чтобы вкрутить один неподдающийся болт. С ним нужно быть осторожнее в формулировках: он понимает буквально».

Где искать — не сказано. Люди такой породы либо давно лежат на дне каньона, либо становятся байкой, которую травят в жральнях. Второе давало шанс: байку можно поймать за хвост.

Элиас.

Инженер. О нем отец писал иначе, чем обо всех, — с осторожным восторгом человека, который не до конца понимает собеседника и знает это. Резонанс арконита с остаточным полем ядра базы, энергия из нестабильных источников, схемы, которые «логичны и изящны». Элиас почти не говорил. Он чертил.

Одна строка стояла отдельно, и я вернулся к ней трижды.

«…однажды видел у него кристалл данных, очень похожий на те, что в ходу у Ученых с их Базы. Сказал — старая семейная реликвия. Взгляд у него при этом был слишком спокойный. Не удивлюсь, если он с ними в прямом контакте. Если так — он играет с огнем: эти не делятся и не прощают».

База Ученых на Дне — такая же сказка, как Ковчеги. Разница в том, что про Ковчеги мне позавчера рассказывал живой одноглазый механик, а про Ученых не рассказывал никто.

Калус.

Последнее имя, и отец писал о нем так, как о живых не пишут.

«…Калус — наверное, самый честный человек, которого я встречал на Дне. Неподкупный, принципиальный, признает только прямое. Идеальный начальник охраны. Но такие здесь долго не живут: или ломаются, или их ломают. В нашем змеином гнезде он — как белая рыба. Я доверяю ему как себе, и именно ему поручил самое ценное: где стоит ангар. Он сохранит это, чего бы ни стоило. Горас его ненавидит и видит в нем угрозу. Я уговариваю его быть гибче. Он усмехается и говорит, что лучше умереть стоя. Боюсь, ему дадут это доказать».

Дали, конечно. После переворота такого человека убирают первым — не за опасность, а за неудобство.

Я закрыл тетрадь и некоторое время сидел с ней на коленях.

Потому что заметил, наконец, то, что лежало на виду все эти недели.

В каждой записи отец взвешивает пользу. «Умение доставать невозможное — бесценно». «Это работает». «Без его гения „Рассвет“ останется мечтой». Он вел не дневник, он вел опись: четыре инструмента, у каждого паспорт, допуск и предел прочности. Так пишет хороший мастер о хорошем оборудовании, и я двадцать лет учился думать ровно так же, потому что иначе на Дне не выживают.

И только про Калуса он не написал, чем тот полезен.

Про Калуса он написал, что доверяет ему как себе, — и отдал ему единственное, что стоило чьей-нибудь жизни. Человека, которого он, похоже, любил, он назначил хранителем тайны, и тайна его сожрала. Отец сам это предвидел, записал заранее и все равно сделал.

Я сидел в новой каюте, построенной на золото из чужого трюма, и думал, что мне еще придется выбрать, чей я сын. Пока выходило, что тот, который считает пользу.

Имя Калуса тянуло за собой что-то еще, и я не сразу понял что.

Сады.

Внутренние сады баронского уровня на «Последнем Вздохе»: три яруса лотков под белыми лампами, влажная земля, теплый воздух, от которого щиплет в носу. Меня туда приводили, когда отец с кем-нибудь разговаривал, и оставляли на дорожке, как оставляют инструмент, чтобы не мешался.

И там был мальчик.

Меньше меня, в серой куртке не по росту. Я лазил через лотки, потому что через них короче, и один раз потащил его за собой. Он уперся и заревел. Не от страха — я хорошо помню, что не от страха, потому что сразу после этого он снова встал на дорожку и пошел по ней до конца, весь длинный путь, хотя это было вдвое дольше.

Мне было пять. Ему, выходит, года два.

Двухлетние не рассуждают о следах. Все, что я приписываю ему сейчас, я дописал сам — позже, когда узнал, кем был его отец и чем все кончилось; память на Дне подрабатывает подделками и подделывает всегда в ту сторону, которая тебе сегодня нужна.

Но дорожку я помню точно. С дорожки он не сошел.

Звали его Рейд.

Сын начальника охраны моего отца.

Если Калус кому-то и успел что-нибудь передать перед смертью, то не в архив и не в тайник. Такие люди передают в руки. А руки у него были одни.

Я убрал тетрадь в гнездо и защелкнул захват.