Гизум Герко – Без Неба 3: Тени Прошлого (страница 5)

— Он их не ест, — сказала она. — Он их собирает. У него там уже штук тридцать.

— Зачем? — спросила Сарра.

— А кто ж его знает. Может, ему нравится, когда светло.

Сарра засмеялась. Я не помнил, когда слышал это в последний раз.

Потом они полчаса говорили о рассаде.

Я не преувеличиваю: полчаса. Сарра спросила, что делать, если лотки стоят у теплой магистрали и корень идет вверх, а не вниз. Лира спросила, какая у нас лампа и на сколько часов. Сарра сказала — двенадцать. Лира сказала, что двенадцать много, надо девять, иначе вытянется и ляжет. Потом они выясняли, как поливать в тряске, потому что у Лиры трясет от ветра, а у нас от хода, и разницы, как оказалось, никакой.

Я сидел сбоку и слушал, как две женщины через блокаду, через всю толщу воды и половину чужих ретрансляторов обсуждают, почему ложится рассада.

Мы всю жизнь ели пасту, потому что зелень — роскошь. У Лиры зелень — работа. Между нами лежит все Дно, и разница в одном: у нее еда растет, а у нас покупается.

— Пришли мне семян, — сказала Сарра и тут же осеклась. — Нет. Нельзя же.

— Нельзя, — сказала Лира. — Наверх ничего, вниз ничего. Только слова.

Она сказала это буднично, без обиды. Так говорят про погоду.

А потом сказала:

— Мик, я про то место.

Я выпрямился.

— Я же просил не по каналу.

— Я и не буду. Я только… — Она посмотрела куда-то за камеру и понизила голос, хотя понижать его смысла не было: если тебя слушают на ретрансляторе, можешь хоть шептать. — Там была тетрадь. Отцовская. Он писал все эти годы, Мик. Все десять лет, целая тетрадь, толстая. Я нашла, где он ее держал.

— Что в ней?

— В том и дело. — Она усмехнулась криво, совсем как я. — Она зашифрована. Вся. Кроме начала — начало обычное, про то, как мы уезжали, про мать, про ногу, ну, ты знаешь. Начало я разобрала, там ничего такого, ты все это и сам знаешь. А дальше идет шифр, и я третий месяц…

Экран застыл.

Кадр остановился на ее лице с полуоткрытым ртом, звук ушел вперед и рассыпался в шипение, потом вернулся с середины слова, потом снова пропал. На панели строка узлов моргнула: ждет.

— …и поэтому я не буду об этом здесь, — сказала Лира, когда картинка пошла снова.

— Ты пропала. Повтори.

— Не буду повторять. — Она улыбнулась. — Потом. Не по каналу.

— Лира.

— Мик, ты сам мне это написал. Своей рукой. «Про место в письмах вообще не пиши, дождись меня». Вот я и дожидаюсь.

Крыть было нечем.

Я сам ей это написал — в тот день, когда у меня было восемь кредитов и ни одного шанса, и я боялся, что она напишет лишнее в общий терминал, который читает вся община и половина Поверхности. Теперь у меня был корабль и двести тысяч, и моя собственная осторожность вернулась ко мне тем самым концом, каким возвращается все, что даешь.

К тому же она только что полчаса говорила о мертвых.

Человек, который два месяца носит в себе похороны, обрывает себя на середине фразы просто потому, что фраза ведет к отцу. Это я знал по себе: я и сам в тот вечер не смог договорить про Грету и свернул на резак — потому что про резак можно, а про Грету нельзя.

Так я это и объяснил.

Объяснение было хорошее. Настолько хорошее, что к тетради я за весь оставшийся сеанс не вернулся ни разу.

— А вообще, — сказала Лира, — вы хорошая пара.

Сарра что-то уронила в трюме. Не в кадре — просто уронила, судя по звуку, ключ на решетку.

Я закашлялся.

— Мы напарники, — сказал я.

— Ну да, конечно, — сказала Лира. — Напарники. Она у тебя ставит лампы на девять часов, а ты сидишь и слушаешь про рассаду с таким лицом, будто тебе докладывают о реакторе.

— Это и есть реактор. У нас там четыре лотка.

— Ага. — Она подмигнула.

Месяц назад я отбил бы это легко. Месяц назад между мной и Саррой стояло слово «напарник», крепкое и удобное, как переборка: за ним можно спать, работать и не думать. А вчера у трапа она сказала «для нас» вместо «для корабля», и я не поправил.

Переборку не сносили. Просто выяснилось, что в ней есть дверь и что она не заперта, и мы оба это видим и оба молчим.

Поэтому подколка сестры попала не в пустое место, а точно в шов. Мне стало жарко, как мальчишке, а Сарра из трюма так и не вышла до конца разговора, и оба мы понимали почему.

Лира смотрела на меня и веселилась. Ей было двадцать три, она мыла старуху и таскала воду по восемьсот шагов, и веселилась она сейчас за все то, чего у нее не было.

Пусть.

— «Странник» перестроен, — сказал я. — Корма новая, энергосистема новая, броня, дальние сканеры. Он теперь дойдет куда угодно.

— И ты пойдешь искать корабль отца, — сказала она. Уже без улыбки.

— Да.

— Ты правда думаешь, что найдешь? — Она помолчала. — И что он вам поможет?

— Не знаю, — сказал я. — Но кроме него у меня ничего нет. Я его найду.

— А ко мне?

Вот об этом я и молчал весь сеанс.

Потому что деньги у меня были, а дороги не было. Между нами лежала не вода и не цена топлива, а патрули, санитарный контур и сфера с шестью дронами, которая однажды прочитала мой имплант и не смогла. Купить у Дна можно все, кроме неба, — я сказал ей это месяц назад и с тех пор ничего к этому не добавил.

— Найду путь, — сказал я. — Обещаю.

— Ты это уже обещал.

— Обещаю второй раз.

Второе обещание стоит дешевле первого. Мы оба это слышали и оба сделали вид, что нет.

— Куртка лежит, — сказала она. — Я ее перетряхиваю раз в сезон, чтобы моль не съела.

— Пусть лежит.

— Через неделю позвонишь?

— Позвоню, — сказал я.

Сказал легко. Три тысячи кредитов больше не были годом жизни — они были строкой расхода, а строк расхода у меня в тот день оставалось двести одиннадцать тысяч. Люди с деньгами обещают быстро: деньги отвечают за обещание вместо них.

— Через неделю, — повторил я.

— Тогда я в комнате связи буду сидеть, — сказала Лира. — Смотри, чтоб не зря.

Экран погас.

В рубке стало очень тихо.

Так тихо бывает только на стоянке, когда двигатели молчат, а вода за бортом стоит: слышно, как работает вентиляция и как в трюме капает из шланга, который Сарра третий день собиралась подтянуть.