Гизум Герко – Без Неба 3: Тени Прошлого (страница 4)

— Ты… Подожди. — Она наклонилась к экрану. — Ты звонишь второй раз за месяц. Что случилось?

— Ничего.

— Мик.

— Ничего не случилось, — сказал я. — У меня есть деньги, есть корабль, и я могу тебе звонить. Вот и все. Повода нет.

Она смотрела на меня несколько секунд. Потом положила руку на стол — ладонью вниз, спокойно, как кладут точку.

— Тогда я сяду, — сказала она.

И села.

Мы говорили о мертвых.

Не сразу. Сначала было про воду, про сезон, про то, что «Странника» перестроили, — но я знал, куда она ведет, потому что вела она туда с первой минуты, а я вел туда с того дня, как в прошлый раз погас экран.

В прошлый раз я сказал ей главное и не сказал ничего.

«Гавани нет. Арто и Грета погибли». Одиннадцать минут, из которых две я просто слушал ее голос, а остальные девять мы говорили о чужаках у шахты — о том, что опасно сейчас, а не о том, что уже случилось. Потом канал упал, и я вышел из кабины с ощущением человека, который сдал груз и не расписался.

Письмо она получила еще раньше. Два месяца назад, четырьмя строками: обвал, весь жилой ярус, Марк, Грета, Стерн, дядя Арто.

Два месяца — достаточно, чтобы горе осело.

Оно и осело. Она не кричала, не плакала и не спрашивала, как же так. Она спрашивала подробности — ровным голосом, каким читают опись.

— Дядя Арто, — сказала она. — Он сразу?

— Нет.

— Он что-нибудь говорил?

Вот тут я и споткнулся во второй раз за месяц.

Потому что говорил. Он говорил ровно и по делу, как объявляют начало смены, и я держал это в себе три месяца, потому что в прошлый раз посчитал, что ей будет легче без подробностей. Всем всегда кажется, что другим будет легче без подробностей. Удобное вранье: подробности тяжело нести не тому, кто слушает, а тому, кто рассказывает.

— Он попросил сделать по-людски, — сказал я. — На Дне есть обряд. Когда человек уходит, он называет себя и говорит, что уходит, никому не должный. Свидетель повторяет за ним. Иначе Дно решит, что он украл.

— Украл что?

— Свою жизнь.

Лира молчала.

— Он сказал: «Последняя сделка. Артоломей Крест, механик. Дно свидетель: ухожу, никому не должный». — Голос у меня сел, и я переждал. — Я повторил. Потом он отдал ключ. Потом велел беречь сестру.

— Меня?

— У меня одна сестра.

Она отвернулась от камеры — не в сторону, а вниз, к столу, и Искра переступила лапами у нее на плече. Секунд десять я смотрел на макушку в платке и на деревянную стену за ней.

— Хорошо, — сказала она наконец, подняв голову. Глаза были сухие. — Хорошо, что успел. Он ведь всю жизнь боялся остаться должным.

Про это я не знал. Я знал Арто механиком, который двадцать лет следил за чужим кораблем и не взял с меня ни кредита за инструмент. Что он чего-то боялся, я не знал — а моя младшая сестра, видевшая его последний раз в три года и потом только читавшая его письма, знала.

— А Грета? — спросила она. — Какая она была?

— Злая, — сказал я. — Она была очень злая, и это было хорошо. Пока она на тебя орет, ты еще жив и ей есть на кого орать.

— Она мне писала два раза. Я тебе не говорила.

— Я знаю.

— От нее пахло горелым, да? По письмам казалось, что пахло.

— Пахло, — сказал я. — Флюсом и горелым.

Я рассказал ей про резак. Что у Греты был плазменный резак старой серии, тяжелый, с меняным соплом, и что я выкупил у скупщика все наши вещи до последнего съемника, а резак не успел: его уже забрал чужой экипаж и увез на базу, которая называется «Костяной Риф». И что скупщик не взял с меня денег за поиск, потому что за такое, сказал он, не берут.

— Значит, ты за ним поедешь, — сказала Лира.

— Мне туда и так надо.

— Мик.

— Да, — сказал я. — Поеду.

Она кивнула так, будто закрыла строку в своей описи, и посмотрела мимо меня, в сторону.

— У тебя там кто-то стоит.

Сарра сидела на откидном сиденье, вне кадра, и все это время не шевелилась. Услышав, она встала так резко, что сиденье хлопнуло.

— Это Сарра, — сказал я и подвинулся. — Сарра, это моя сестра Лира. Лира, это Сарра. Мой… напарник.

Слово вышло кривое. Я услышал, как оно вышло.

Сарра шагнула в кадр и остановилась на границе света от панели, теребя край куртки.

— Здравствуйте, — сказала она.

— Ой, нет, — сказала Лира. — Не надо «здравствуйте». Мне двадцать три.

— Мне двадцать один.

— Тем более.

И все. Больше ничего не понадобилось.

— Спасибо, — сказала Лира. — Что не бросила его. У него это на лице написано: он из тех, кого удобно бросать. Сам довезет, сам вытащит, сам виноват.

Сарра посмотрела на меня. Потом на экран.

— Мы вместе, — сказала она.

Дальше я почти не говорил.

Я слушал, как моя сестра рассказывает про свою жизнь женщине, которую видит первый раз, — и понял, что за десять лет писем не знал об этой жизни ничего.

Письмо стоит триста кредитов и укладывается в пятнадцать строк. В пятнадцать строк помещается «вода горчит, но пить можно», «сыпь у детей сошла», «за меня в этом сезоне зачли работой». Это не жизнь. Это накладная.

А тут ее спросили, как устроен сад, и накладная развернулась.

«Тихий Камень» — сорок с чем-то дворов на каменной террасе, наполовину рептилоиды, наполовину люди, и людей меньше. Решают старшие, и решают долго: рептилоиды вообще все делают медленно и терпеть не могут, когда торопят. Новому не дают ни земли, ни дома — дают работу и смотрят два года. Лире дали молодняк.

Молодняк — это шесть ящерят, потом стало девять, потом снова шесть, потому что троих забрали в Долину по обмену. Их кормят четыре раза в сутки, держат в тепле и не дают спать в куче, иначе нижние задыхаются. За это ей засчитывают сезонный взнос, дают угол при террариуме и право брать из общего котла.

Сад под сеткой — от птиц. Сетка старая, ее чинят каждый сезон. В саду растет то, что едят, и то, что меняют: корнеплоды, две грядки зерна, кусты, которые она назвала, а я не запомнил. Воду носят от новой скважины: четыреста шагов вниз и четыреста вверх, по два ведра.

В Долину ходят на обмен дважды за сезон, пешком, полтора дня. Несут шкурки, ящерят и сушеное, приносят соль, гвозди, ткань и иногда инструмент. Кредитов там нет. Кредиты там вообще никому не нужны, и когда я это услышал, у меня что-то повернулось внутри: я двадцать пять лет живу в мире, где нет ничего, кроме кредитов, а в полутора днях ходьбы от моей сестры за железо дают соль.

Мала не встает. Кашляет, лежит, узнает не всех. Лира ходит к ней через двор утром и вечером, поит и переворачивает, и говорит об этом так же ровно, как о ведрах: это работа, и она ее делает.

А Искра ловит светящихся жуков.

Приносит их в террариум живыми — придавит, но не убьет, — и они там сидят и светятся, и по ночам весь угол Лиры мерцает зеленым, как приборная панель. Соседи считают, что тритон дурной. Лира считает, что он запасливый.