Гизум Герко – Без Неба 3: Тени Прошлого (страница 3)

— А куда они плывут? — спросил я. — Цель-то какая?

Клещ долго молчал, глядя сквозь грязную стену «Котелка». В его единственном глазу отражалась лампа.

— А кто ж их знает, парень, — сказал он наконец. — Может, и нет никакой цели. Просто плывут. Как те светящиеся киты в бездне. Дно им не нужно, менять они его не собираются. Они просто существуют отдельно.

За столом стало тихо.

Ковчеги. Дрейфующие Базы. Призраки Дна.

Еще одна сказка для тех, кто устал от безысходности, — или доказательство.

Я думал не о них. Я думал об отце.

С той ночи, как я прочитал в его тетради слово «Рассвет», я держал этот замысел за красивое безумие человека, который не смог смириться. Корабль, который уходит и больше не возвращается. Автономия, свой воздух, своя вода, свои законы, никаких баронов над головой. Я любил эту мысль и не верил в нее ни на кредит — потому что не видел ни одного примера.

А теперь пьяный одноглазый механик в жральне, пропахшей перегаром, буднично рассказывал, что такие примеры есть. Что кто-то уже живет так. Не лучше нас, не праведнее — просто отдельно.

Значит, отец не выдумывал. Значит, это делается.

Клещ мог врать. Скорее всего, он и врал — на две трети, как врут все старики Дна. Но врать можно только про то, что вообще бывает.

Мы возвращались в док поздно, по гулким переходам нижнего яруса, мимо стапелей, где не гасили сварку даже ночью.

«Странник» стоял в боксе, готовый. Новая корма, темные плиты брони по скулам, чистые швы, за которые не стыдно. Три недели и триста сорок тысяч кредитов. Он не стал «Рассветом». Но он больше не был баржей, доживающей свое.

Сарра остановилась у трапа и сказала:

— Лотки я поставила у левого борта. Там тепло от магистрали. Первую зелень получим суток через десять. — Она подумала и добавила: — Хорошо будет. Для нас.

Не «для корабля».

Я открыл рот, чтобы поправить. Я всегда поправлял — так спокойнее: корабль это всего лишь железо, и терять железо я умею.

И не поправил.

Она это услышала. Я это услышал.

Мы оба промолчали и пошли внутрь.

Двадцать четыре дня кончились.

У меня был корабль, которого хватит на любую дорогу, двести четырнадцать тысяч кредитов и четыре имени в отцовской тетради. Оставалось выбрать, с какого начать.

Глава 2. Три тысячи за сеанс

Три тысячи кредитов за сеанс.

Не за минуту — за сеанс. Ты платишь один раз, канал открывается, и сколько он продержится, тебе не скажет никто. Линия на Поверхность идет через цепочку арконитовых ретрансляторов; половина их принадлежит людям, которые берут за железо в чужой воде столько, сколько считают нужным, а вторая половина просто висит с тех времен, когда ее ставили не для нас.

В восемнадцать я копил на такой сеанс год и получил четыре минуты. В прошлый раз получил одиннадцать. Деньги были те же самые.

Дно берет плату за попытку. Результат — по погоде.

Пропуск на выход я оформил на восемнадцать ноль-ноль. До восемнадцати «Странник» стоял в боксе с закрытым нарядом — чистый, тяжелый, чужой на ощупь; я до сих пор промахивался рукой мимо поручня, которого больше не было там, где он висел десять лет. Делать было нечего. Все, что можно закрутить, было закручено.

Я сидел в рубке и смотрел на панель связи.

Раньше это решалось само. Денег не было — вопроса не было. Триста кредитов за письмо копились неделями, и каждое письмо я писал в голове дней десять, прежде чем набрать: переписать отправленное нельзя, а платить второй раз не за что.

Теперь у меня были деньги. Достаточно, чтобы позволить себе не короткое сжатое сообщение, а разговор — лицо, голос, живого человека на том конце.

И оказалось, что это неудобно.

Не дорого — неудобно. Я привык, что связь с сестрой — событие, к которому идут год. А она стала строкой расхода, вроде стоянки или обеда, и я не знал, как звонить человеку просто потому, что можешь. Без повода. Не с известием, не с бедой, не с деньгами. Просто так.

Я просидел перед панелью минут двадцать, придумывая повод, и не придумал ни одного.

— Сарра, — позвал я.

Она была в трюме, у лотков, третий день подряд. Гидропоника занимала ее сильнее, чем броня, энергосистема и все дальние сканеры вместе взятые: она уже дважды переставила лампы и один раз перепаяла таймер полива, который и без нее работал.

— Что?

— Я хочу позвонить Лире. По видео. — Я помолчал. — Хочешь познакомиться?

Она вытерла руки о комбинезон и встала в проеме. Смотрела на меня так, будто я предложил ей выйти в открытую воду без шлема.

— Я?

— Ты.

— Я никогда… — Она запнулась. — Я ее никогда не видела.

— В этом и смысл.

Сарра ушла к себе и вернулась через десять минут — с перезаплетенным хвостом и в чистой куртке. У человека, который всю жизнь ел серую пасту с крышки ящика, оказалась чистая куртка на такой случай. Я сделал вид, что не заметил.

Код общины «Тихий Камень» лежал в памяти импланта с тех пор, как я в первый раз в жизни за него заплатил. Не ее личный код — у Лиры нет своего кода, и в этом ее счастье, о котором она не знает: наверху ей нечего предъявить сети, а значит, и сети нечего предъявить ей. Общий терминал общины, один на всех, в комнате связи с глиняными стенами.

Я вызвал панель, подтвердил тариф и приложил запястье.

Три тысячи списались сразу.

Двести одиннадцать тысяч восемьсот восемьдесят два.

Я посмотрел на это число дольше, чем нужно. На «Тихой Гавани» я зарабатывал четыре кредита в смену. Семьсот пятьдесят смен — вот сколько стоил один разговор с сестрой; два года работы, если работать без выходных и не есть. Роскошь надо называть роскошью, иначе она незаметно становится привычкой, а привычка стоит уже не денег.

Потом пошло ожидание.

Канал собирается по звеньям, и каждое звено где-то там, наверху, отвечает или не отвечает. На панели шла строка узлов: принято, принято, принято, ждет. Восемь минут я смотрел, как «ждет» стоит на одном и том же узле, и успел решить, что три тысячи ушли в воду.

Сарра села на откидное сиденье у переборки. Встала. Опять села.

— А что ей сказать? — спросила она шепотом, будто нас уже слушали.

— Здравствуйте.

— Гром.

— Она сама все скажет, — сказал я. — Тебе останется вставлять слова.

Экран мигнул. Помехи, серое зерно, размытые контуры.

И Лира.

За ее плечом была деревянная стена и дневной свет — настоящий, не панельный, с той стороны, где бывает погода. От него у меня заслезились глаза, как и в прошлый раз, и я снова не сумел объяснить себе почему.

Ей было двадцать три. Обветренное лицо, волосы под платком, руки в ссадинах и в чем-то темном — не в мазуте, в земле. Худая, но не той худобой, которую я знаю: у нас худеют внутрь, а она была сухая и жилистая, как человек, который весь день ходит и носит.

На плече у нее сидела Искра.

Я видел ее впервые. Тритон оказался меньше, чем я представлял по письмам, — с ладонь, не больше, — и на свету по спине у него шла рябь, будто внутри переливалась вода. Он потерся о щеку Лиры и уставился в камеру круглым немигающим глазом, и я, взрослый человек, который этим утром закрывал наряд на перестройку корабля, вдруг понял, что смотрю не на сестру.

— Мик? — сказала Лира.

Сигнал шел с задержкой в полсекунды, и первые реплики мы, как и в прошлый раз, растоптали друг другу.

— Привет.