Гизум Герко – Без Неба 3: Тени Прошлого (страница 1)
Гизум Герко
Без Неба 3: Тени Прошлого
Глава 1. Двадцать четыре дня
Двадцать четыре дня.
Я считал их по свету — другого времени на Верфи нет. В двадцать два в жилых блоках гаснут потолочные панели, в шесть загораются, и между этими двумя щелчками умещается все, что здесь называют жизнью.
Каюта была на четвертом ярусе, в блоке для экипажей, стоящих на долгом ремонте. Две койки с настоящими матрасами. Стол, два стула, шкаф с замком. Санузел, из душа которого шла не ржавая жижа из бака, а вода — чуть солоноватая, теплая, и лить ее можно было сколько угодно, потому что она была оплачена вперед.
Первую неделю я закрывал кран через минуту. Привычка держится дольше нищеты.
Иллюминатор смотрел не в океан, а в доковый комплекс: краны, стапеля, синие сполохи сварки на нижних ярусах. Сарра засыпала под них быстрее, чем под тишину.
Мы спали. Первые дни — по двенадцать часов, проваливаясь без снов, как в выработанный ствол. Тело брало свое молча, как берет долги Дно: без напоминаний, зато полностью.
И ели.
Не серую пасту из автомата. На Верфи оказались свои гидропонные лотки и садки, где держали неприхотливых глубинных рыб и моллюсков. Три кредита за порцию. На «Тихой Гавани» я зарабатывал четыре кредита в смену — и первые дни считал каждую тарелку в сменах, пока не заставил себя перестать.
Вкус у рыбы был странный. Плотный, соленый, живой. Сарра съедала все и отставляла тарелку осторожно, будто ее могли забрать.
О прошлом мы почти не говорили. О «Гавани», о Грете, об Арто, о Марке. Раны были слишком свежие, и слова к ним не подходили — все, что я собирался сказать, звучало у меня в голове как опись списанного имущества. Боль не ушла. Она легла на дно и лежала там ровно, как ил. Пока не заденешь.
Изменилось другое, и я понял это не сразу.
С нами стали разговаривать иначе.
На Верфи есть только один способ определить, кто ты: спросить, какая у тебя ступень и кто за тебя ручается. Механик второй ступени с поручительством Рорка — это не человек с деньгами. Деньги на Дне бывают у кого угодно, в том числе у покойников. Ступень означает, что кто-то поставил свою подпись под твоим швом и не пожалел об этом.
Личный док я оформлял у терминала в диспетчерской. Не место у общего причала, где твой корабль стоит на виду у всей Верфи, а закрытый бокс в боковом отсеке: свои ворота, своя инструментальная стойка, свой диагностический стенд.
— Класс корпуса. Тоннаж. Срок стапеля. Ответственный мастер, — сказал Администратор.
Голос у него был ровный, без интонации, и шел откуда-то сверху, из скалы. Я отвечал, и машина принимала: тоннаж, класс, срок, Рорк.
Про нас с Саррой она не спросила ничего.
В строке экипажа терминал поставил «расход по стапелю» и на этом успокоился. Кто будет спать в каюте, кто будет резать корму, как этих людей зовут и живы ли они еще — Верфи было все равно. Она считала железо.
Я стоял перед терминалом и думал, что вот это и есть знаменитый нейтралитет «Горла Машины», за который сюда бегут со всего Дна. Он не про честь. Верфь не выдаст тебя барону не потому, что не хочет, а потому, что не может рассказать о человеке того, чего никогда не записывала.
Пустая строка защищает лучше устава.
На третий день ко мне подошел кладовщик — сухой мужик с планшетом, из тех, кто помнит наизусть, что где лежит с прошлого года.
— Ты Гром? — Он посмотрел на меня без интереса, как на позицию в списке. — «Камнеед» брал у нас воду позавчера. Барт при всех сказал, что доля пришла. Вся.
— Пришла, — согласился я.
— Ну да. — Он отметил что-то на планшете. — Тут таких, кто платит, когда спросить уже некому, немного.
Скидки он мне не дал. Он просто нашел мой заказ в очереди на два дня раньше, чем тот нашелся бы сам.
Пять тысяч кредитов, отданные человеку, который не смог бы меня отыскать при всем желании, оказались самым выгодным вложением месяца. Я это понимал и все равно чувствовал себя жуликом. Я платил не поэтому.
Ночами, когда Сарра засыпала, я думал.
Забивал водой голову, сказала бы Грета.
О субмарине. О трюме, полном золота, который пролежал в иле неизвестно сколько лет и дождался именно нас. О том, что за два месяца мы четыре раза были в шаге от смерти и четыре раза выходили — на случайности, на чужой ошибке, на моей руке, которая успела раньше, чем я подумал.
Ряд был слишком ровный. Так не ложится ни одна честная колода.
Я пробовал разложить его иначе, и он не раскладывался: о золоте знали двое, я и Сарра, и никто третий не мог его туда положить. Мысль не сходилась и не уходила. Она просто лежала, как тот маячок в кармане куртки, и ждала, когда у меня появится чем ее вскрыть.
Деньги дали свободу. Свободу от долга, от метки, от завтрашнего дня, который еще недавно начинался с вопроса, чем платить за воздух.
Но ответов они не дали.
Не вернули Грету, Арто и Марка. Не сделали Дно ни на палец менее жадным. И не приблизили ни на метр ту единственную вещь, ради которой все это теперь было нужно.
«Рассвет» лежал где-то в темноте, недостроенный, брошенный, и о нем знали четыре человека, из которых трое, возможно, уже умерли.
На четвертый день я пошел к Рорку и сказал, что «Странника» надо разобрать.
— Целиком? — переспросил Рорк.
Он вытер руки ветошью, не глядя на меня, и это было хуже любого возражения. Рорк за свои годы видел достаточно людей, которые приходили на Верфь с внезапными деньгами и уходили без них.
— До силового набора, — сказал я. — Корму под замену. Не варить в третий раз — резать и ставить новую. Энергосистему всю, от накопителей до трасс. И седьмой сектор вскрыть.
— Седьмой заварен лет тридцать.
— Значит, тридцать лет я вожу с собой запертую кладовку и плачу за нее в тоннаже.
Он посмотрел на меня уже иначе — как мастер на заказчика, который знает, что говорит. Потом взял планшет и начал считать вслух, и я слушал, как из моей жизни вычитают цифры.
Корма и правка силового набора — девяносто пять тысяч. Энергосистема: накопители, распредузлы, кабельные трассы — сто десять. Вскрытие и восстановление седьмого сектора — сорок. Бронепластины по корпусу — тридцать пять. Сканеры дальнего действия — тридцать. Жизнеобеспечение: регенерация, вода, каюты — восемнадцать.
— Итого триста двадцать восемь, — сказал Рорк. — Стапель, док и ваша койка — в счет работ, отдельно за это Верфь при таких деньгах не берет. Три недели, если не будешь мешать. Будешь помогать — то же самое, но выйдет крепче.
Триста двадцать восемь тысяч кредитов.
Восемьдесят две тысячи смен на «Тихой Гавани». Двести с лишним лет работы человека, которым я был два месяца назад.
— Еще одно, — сказал я. — Гидропонный блок в трюме.
Рорк поднял бровь.
— На грузовик?
— На грузовик.
— Двенадцать тысяч, и половина уйдет на лампы. — Он пожал плечами и вписал строку. — Твои деньги.
Триста сорок.
Вечером я открыл счет на импланте и посмотрел на цифру. Пятьсот пятьдесят четыре тысячи восемьсот восемьдесят два кредита. После Рорка останется двести четырнадцать тысяч восемьсот восемьдесят два.
Второй счет, отдельный, на пятьдесят тысяч, я не открывал вовсе. Он был не мой.
— Возьми с моего, — сказала Сарра, когда я назвал ей сумму. — Мне они зачем?
— Незачем, — согласился я. — В том и смысл.
Она хотела спорить, посмотрела на меня и не стала. Эти пятьдесят тысяч были не подарком. Это была дверь, которая открывается изнутри, и я не собирался ее закладывать даже собственным корпусом.
Разбирали «Странника» шесть дней.
Я видел свой корабль голым — без обшивки, без палубного настила, с оголенным силовым набором, похожим на ребра выброшенной на камни рыбы. Смятую корму срезали плазмой и уволокли краном, как падаль. Дважды вареный шов, который держал нас от «Последнего Вздоха» до субмарины, уехал в переплавку, и я смотрел ему вслед.
Седьмой сектор вскрыли на восьмой день.
Внутри не было ничего. Сухая полость в четыре с небольшим квадрата, ржавые крепления под что-то, снятое до Арто, и запах — плотный, застоявшийся, как из закрытой на зиму шахты. Сорок тысяч кредитов за четыре квадратных метра пустоты и право знать, что там пусто.
Я заплатил бы и больше. Мне надоели заваренные двери.
Работали мы сами. Рорк, увидев, что я не путаюсь под ногами, пустил нас в бригаду, и это были лучшие дни за очень долгое время: руки заняты, голова занята, и никто не пытается тебя убить.