Гизум Герко – Без Неба 2: Выход на Дно (страница 7)

Не потому, что не дали. Просто он там жил, и мне нужно было, чтобы там что-то жило.

Наш «Странник» — наша единственная ниточка к свободе, наша связь с прошлым и надежда на будущее — стал тюрьмой, стоящей на приколе в чужом враждебном доке.

Рикки и Ларс испуганно ретировались, бормоча извинения и проклятия, оставив нас одних посреди равнодушной суеты.

Через десять минут док работал как ни в чем не бывало. Люди обходили нас, как обходят пролитое масло.

— Что… что нам теперь делать, Гром? — Сарра подняла на меня лицо, бледное, мокрое от слез. — Пятьдесят тысяч… Мы никогда…

— Я не знаю, Сарра, — я обнял ее за плечи, чувствуя, как она дрожит всем телом. — Но мы не можем сдаваться.

— Это я, — сказала она в мою куртку. — Это я нажала.

— Это дрон проехал мимо, — сказал я. — Это я привел нас сюда. Это Горас поставил свою красавицу у стены, где швартуют старье. Список длинный, ты в нем не первая.

Она замотала головой. Спорить было бессмысленно: я знал эту арифметику изнутри. Марк умер, потому что я не проверил решетку.

Мы отошли к дальней опоре и сели на бухту троса, потому что сесть было больше некуда.

И я начал считать.

Считать — это единственное, что механик умеет делать, когда все сломано.

Тридцать два кредита.

Тариф «серого» на «Вздохе» — я узнал его еще у Рорка, и здесь он был не лучше: без сертификата человека берут на подхват, и это от двух до четырех кредитов за смену, если смена есть. Ставка мастера третьей ступени — двенадцать. Ставка с допуском на энергосистемы — двадцать.

Пятьдесят тысяч.

При четырех кредитах за смену и без единого выходного — двенадцать с половиной тысяч смен.

Тридцать четыре года.

Если не есть. Если не платить за койку, за воду, за воздух. Если не болеть.

Если считать по-честному, с едой и углом, выходило под сорок пять лет, и это при условии, что все сорок пять лет мне будут давать работу и что я доживу.

Отец умер в сорок два.

Я сидел на бухте троса и смотрел, как в тридцати шагах от нас двое рабочих натягивают ремонтный кокон на корму «Рыбы-Меча», и понимал простую вещь: сумма выбрана не для того, чтобы ее заплатили.

Ее назвали, чтобы она не была заплачена.

Двое суток на залог — это ровно столько, чтобы мы успели побегать по базе и убедиться, что бегать некуда. Две недели на пятьдесят тысяч — щедрость человека, который знает, что за две недели никто не поднимает пятьдесят тысяч честно.

Мы уже были в 9-Гамме. Оставалось доехать.

О 9-Гамме на «Вздохе» говорили так же, как у нас на Гавани говорили о дальних выработках, — то есть без подробностей и понизив голос.

Пока мы сидели, мимо прошли двое докеров с термосами, и один сказал другому:

— …да ту же баржу и гоняют. Раз в двадцать дней приходит, разгружается пустая, уходит полная.

— Обратно-то кто ходит?

— Обратно — списки. — Второй хохотнул. — Списки ходят.

Позже, в очереди за водой, я услышал больше, чем хотел.

Что смена там четырнадцать часов, потому что «долг растет круглосуточно». Что жилой ярус — общий, в старой выработке. Что долг не гасится с зарплаты, а зачитывается по норме выработки, а норму назначает база. Что человек, умерший в 9-Гамме должным, долг с собой не уносит: остаток переписывают на родню, если родня есть, а если нет — списывают на сектор, и норму сектора поднимают.

Последнее мне объяснил парень лет двадцати, у которого брат был там третий год, — объяснил спокойно, как объясняют устройство насоса.

— Так что вы за девчонку не бойтесь, — сказал он, глянув на Сарру. — Девчонок в забой не ставят. Девчонок ставят на сортировку.

Он явно считал, что утешил.

Я попробовал наняться в тот же вечер.

Пятый причал, разгрузка контейнеровоза, бригадир с хриплым голосом, которому не хватало двух пар рук на ночную смену. Он оглядел меня — рост, плечи, мозоли — и уже кивал, когда приложил планшет.

Планшет пискнул.

Бригадир посмотрел на экран, потом на меня, и лицо у него стало усталым.

— Не могу, парень.

— Я работаю за половину.

— Ты не понял. Я тебя возьму — мне прилетит уведомление, что я нанял должника барона. И либо я твой заработок отдам в счет долга, либо объясняю охране, почему нет. — Он сплюнул. — Мне это надо?

Он даже не был зол. Он просто читал, что написано.

С койкой вышло быстрее. Ночлежка на четвертом ярусе, шесть кредитов за сутки, хозяйка с добрым лицом: приложите ладонь, милые. Приложили. Доброе лицо не изменилось ни на йоту.

— Мест нет, — сказала она.

За нашими спинами двое парней с грузовой платформы приложили ладони и получили койки.

К полуночи я понял, что метка работает лучше любого конвоя. Нас никто не сторожил. Нас просто отключили от базы — от еды в долг, от работы, от угла, — и оставили гулять по ней с тридцатью двумя кредитами в кармане и двумя сутками до конфискации.

Это и было наказание. Публичное, как барон и обещал: не побои, не карцер, а человек, который на глазах у всех ходит по городу и не может в нем ничего.

Первая мысль — Сайлас.

Он казался таким дружелюбным. Помнит отца, помог с деталями. Может, он сможет помочь и сейчас? Одолжит денег? Даст совет? Он же местный, у него связи.

Мы бросились к его мастерской.

Дверь была заперта. Изнутри не доносилось ни звука. Мы стучали, звали — тщетно.

— Может, он ушел по делам? — с надеждой предположила Сарра.

— Возможно, — я посмотрел на запертую дверь с тяжелым предчувствием. — Подождем.

Мы просидели на пыльном полу в коридоре несколько часов, но Сайлас так и не появился.

Мимо ходили люди. Один раз прошел Рикки — тот самый паренек, что тащил наши ящики. Он увидел нас, дернулся, как от удара током, и свернул в боковой проход, хотя ему явно было не туда.

Слух шел по базе быстрее нас.

Отчаяние подкрадывалось снова. Что, если Сайлас просто исчез? Или не захочет помогать, узнав, в какую переделку мы попали? Связываться с теми, кто навлек на себя гнев Гораса, было опасно.

— Кайрос, — вспомнил я. — Он собирался бежать. Значит, ему нужны деньги, а у него есть вещи. Может, он еще здесь.

Это была слабая надежда, почти безумная, но мы ухватились за нее.

Мы снова спустились в темные, гнилые лабиринты «Осадка».

По дороге я зашел в скупку.

Их в «Осадке» было три, и та, что попалась первой, называлась просто «Обмен» — конура с решеткой, за решеткой старуха и лампа. Скупщики метки не боятся: у них терминала нет, у них весы.

Я выложил на прилавок фонарь.

— Два, — сказала она.

— Он рабочий.