Гизум Герко – Без Неба 1: Два Болта (страница 9)

Я найду ответы. Найду. Даже если для этого придется спуститься в самую гнилую трубу этого проклятого Дна.

Глава 4. Письмо о пыли

Вечером, когда Сарра, измученная горем, наконец уснула в их каморке, я сходил к единственному рабочему терминалу связи в общественном зале Купола.

Он стоял в углу, старый, поцарапанный, с вечно мерцающим экраном. Пользовались им редко — связь с поверхностью стоила целое состояние.

Отправить короткое текстовое сообщение — триста кредитов. Видеозвонок — три тысячи.

На «Тихой Гавани» кредитов не было, но Администратор исправно конвертировал арконитовые кристаллы по своему грабительскому курсу. Три крупных кристалла за письмо — почти половина моей дневной нормы в лучшие времена.

Я достал из потайного кармана комбинезона три синеватых кристалла, заработанных сегодня ремонтом фильтра.

Рука не дрогнула, когда я опустил их в приемный слот терминала.

Экран ожил, предлагая ввести адрес и текст.

Адресат: Лира Крест. Поверхность. Община Рептилоидов «Тихий Камень».

Я долго смотрел на мерцающий курсор, подбирая слова. Как рассказать ей о том, что произошло? Как объяснить весь этот ужас, эту безысходность Дна?

Нельзя.

Она живет там, наверху, пусть и в нищете, служанкой у ящеров, но под небом. Она не должна знать всей правды о том аде, в котором застрял ее брат.

Не должна знать о Марке. Это сломает ее.

Пальцы забегали по сенсорной клавиатуре.

«Лира, привет. У меня все по‑старому. Работаю. Дышу. Грета ворчит, Сарра держится. База стоит, хоть и ржавеет понемногу. Как ты там? Как Искра? Береги себя. Надеюсь, скоро смогу накопить на звонок. Обнимаю. Майкл».

Коротко. Сухо. Безэмоционально. Я не смог заставить набрать себя больше. Ложь во спасение.

Я нажал «Отправить».

Терминал пискнул, подтверждая отправку и списание кристаллов. Три дня работы в шахте улетели в пустоту, ради надежды, что это короткое сообщение дойдет до нее, что она прочтет его и улыбнется. Мысль о ней, о ее существовании там, наверху, была единственным светом в этой беспросветной тьме.

Ради нее я жил.

Ради нее я должен был выбраться отсюда.

На экране мигнул значок входящего сообщения.

От Лиры. Должно быть, отправлено пару дней назад — связь работала в обе стороны одинаково медленно и дорого.

Я открыл письмо.

«Майкл, привет! Рада была получить твое прошлое письмо. Я его столько раз перечитывала, что выучила наизусть — все четыре строчки, скупердяй ты этакий. У нас все по‑прежнему. Работаю с животными, ухаживаю за садом. Рептилоиды ворчат, но кормят. В этом сезоне мне разрешили взять угол под грядку, и у меня взошла зелень — настоящая, горькая, пахнет так, что кружится голова. Я срезаю по листику и растягиваю. Ты бы смеялся: я разговариваю с грядкой, как старуха. А еще у нас были дожди, три дня подряд, и вся община ходила довольная, даже хозяева перестали ворчать. После дождя тут пахнет камнем и травой, а с холма видно, как над долиной стоит пар, будто вся земля дышит. Вечерами мы теперь сидим у общего очага дольше обычного — старшие считают, каким будет сезон, а я слушаю вполуха и штопаю. Работы много: скотину перегоняли на дальние выпасы, я неделю ходила туда и обратно, стерла ноги, зато научилась свистеть так, что ящеры оборачиваются. Не знаю, зачем я тебе это пишу, — просто хочется, чтобы ты знал, что здесь так бывает.

Искра выросла, стала совсем ручной, смешно щелкает челюстями. Она теперь спит у меня в рукаве, а днем греется на плоском камне у сада и охраняет грядку от птиц — раздувается и шипит, а птицы ее не боятся совсем. Хозяева говорят, кристаллические тритоны чувствуют погоду. Не знаю, правда или нет, но перед теми дождями она три дня не вылезала из рукава.

Знаешь, тут в старых шахтах, где родители работали, опять нашли какую‑то странную пыль. Говорят, от нее на коже сыпь появляется. Двое из тех, кто разбирал старый штрек, ходят теперь с перевязанными руками, и старшие велели тот ход закрыть и не соваться. Заложили досками и повесили знак, только знак этот никого не остановит — мальчишки уже спорили, кто сбегает туда на спор. Я стараюсь туда не ходить, но немного беспокоюсь. Ничего страшного, наверное, — просто, когда прохожу мимо, вспоминаю маму с папой. Ты не волнуйся, ладно? Я осторожная.

Надеюсь, у тебя все хорошо. Пиши чаще, если сможешь. Я знаю, что это дорого, и все равно пишу «чаще» — можешь считать меня бессовестной. Скучаю. Твоя Лира».

Я перечитал письмо дважды, не отходя от терминала. Я представил ее — как она сидит над грядкой и разговаривает с зеленью, а из рукава торчит любопытная морда Искры. Представил дождь, три дня дождя, запах камня и травы, пар над долиной, будто земля дышит. Дышит — не так, как дышит наша база, стоном металла и хрипом фильтров, а по-настоящему. Я даже свист ее попытался представить — и не смог: у меня в голове любой свист выходил сигналом тревоги.

Картинка получалась яркой, слишком яркой для человека, который двадцать лет не видел неба. Наверное, я представлял все неправильно. Траву — не той, дождь — не таким. Но мне было все равно. Пока я стоял у мертвеющего терминала в пустом зале Купола, моя сестра жила под небом, и с ней все было хорошо. Почти все.

А потом картинка погасла, и остались только два слова, вбитые между строк, как гвозди.

Странная пыль? Сыпь? Еще один тревожный звоночек прозвенел в голове. Родители умерли от отравления кристаллической пылью десять лет назад… Неужели это оно? Я сжал кулаки.

Нужно выбираться отсюда.

Как можно скорее.

Нужно спасти ее.

На Дне про такие мысли говорят: «Рыба, что всплыла — уже мертва». Всплыть — значит сдохнуть: от глубины, от патрулей Атлантов, от самой мечты. Так здесь глушат всякую надежду подняться, еще в детстве, чтобы не мучила. Я слышал эту присказку тысячу раз и тысячу раз кивал. А сейчас впервые подумал: рыбы, может, и дохнут. Но я не рыба.

Я стер входящее сообщение и вышел из зала, оставив терминал погружаться в спящий режим. Тяжесть на душе стала еще сильнее. Теперь к горю по Марку и ярости на Векса добавилась острая, режущая тревога за сестру.

Я шел по гулким, пустым коридорам базы.

Я остановился у одного из треснувших иллюминаторов, вглядываясь в непроглядную черноту океана за ним. Тысячи метров воды давили сверху, держали нас здесь, в этой подводной тюрьме. Бежать некуда. Атланты наверху, со своими патрульными дронами и сферами контроля, зорко следили, чтобы никто не поднялся выше ста метров от дна. Они бросили нас здесь умирать, как мусор, но уйти не позволяли.

Мой взгляд упал на решетку вентиляции неподалеку от места взрыва. Та самая система, что погубила Марка. Грета говорила, что нужно проверить повреждения. Это был предлог. Мой шанс начать копать. Осмотреть место аварии внимательнее, поискать то, что могли пропустить люди Векса в своей спешке.

Я отвернулся от иллюминатора и твердым шагом направился обратно в мастерскую.

Нужно было подготовить инструменты. Завтра я спущусь к поврежденному модулю.

И пусть бездна смотрит.

Я готов встретить ее взгляд.

На следующее утро воздух на «Тихой Гавани» все еще пах гарью и тревогой.

Аварийные сирены давно замолчали, но напряжение никуда не делось. Люди передвигались по коридорам тише обычного, стараясь не встречаться взглядами.

Смерть Марка и последовавший за ней взрыв оставили на ржавой шкуре базы глубокий шрам.

Я собрал сумку с инструментами, добавив мощный фонарь и пару мотков страховочного троса. Официально я шел проверять повреждения вентиляционной системы в третьем секторе — Грета оформила мне рабочий допуск у Администратора, вернее, у того обрубка системы, что еще функционировал.

Неофициально — я шел искать ответы. Искать то, что так лихорадочно искали люди Векса среди обломков вчерашней катастрофы.

Вход в главный вентиляционный коллектор находился на техническом уровне, недалеко от генераторной.

Массивная гермодверь была приоткрыта — следы поспешных поисков вчерашней спасательной команды Векса. За ней начинался спуск во тьму — узкая, скользкая от вечной сырости лестница, уходящая в гулкое чрево базы. Воздух здесь был еще хуже, чем в жилых отсеках — тяжелый, застоявшийся, с отчетливым привкусом ржавчины и гниющих водорослей, которые умудрялись прорастать даже здесь.

Я включил фонарь.

Луч выхватил из темноты стены, покрытые толстым слоем грязи и слизи, переплетения труб разного диаметра и пучки кабелей, кое‑где искрящие оголенными контактами. Это была изнанка базы, ее кровеносная система, давно забытая и заброшенная.

Обычные жители сюда не совались — слишком опасно. Лестницы могли обрушиться, трубы — лопнуть, выпуская ядовитый газ или кипяток. Настоящая гнилая труба, как говорили на Дне.

Я спускался медленно, осторожно проверяя каждую ступеньку. Фонарь шарил по сторонам, выхватывая детали. Вот здесь, на площадке между пролетами, валялись окурки — Орлан или Рикс нервничали вчера.

А вот тут — свежие царапины на стене, будто кто‑то пытался вскрыть одну из распределительных коробок. Искали.

Но что?

Место аварии находилось уровнем ниже. Обрушившийся модуль — здоровенный кусок металла — перегородил основной туннель, ведущий к шахтам. Обломки были разбросаны повсюду. Люди Векса вчера явно перевернули здесь все вверх дном, но делали это грубо, поспешно. Они искали что‑то конкретное, не обращая внимания на детали.