Гийом Лавенан – Протокол для гувернантки (страница 10)

37.

Вы накормите Елену. Пока она будет молча есть хлопья, вы возьмете бутылку воды, польете фикус и снова пойдете лить воду в тонкую щель перед входной дверью. Струя будет немного дрожать. Там, наклонившись над щелью, вы в отблесках солнечного дня впервые увидите плоды ваших усилий: половицы начнут подниматься и пойдут волнами по краям. Вы пробежите пальцами по их неровной поверхности.

Вы вернетесь на кухню и сядете напротив Елены. Услышите, как на втором этаже сын открывает дверь своей комнаты и спускается по лестнице. На мгновение вы испугаетесь, что он задержится в прихожей и заметит изменения, влажный след, первые результаты вашей тайной работы, но нет, ничего, как несколько минут спустя ничего не увидят и его родители. По словам Льюи, в любой ситуации мы не можем видеть всего, мы обязательно отбираем информацию, соответствующую нашим целям в данный момент, обратили ли вы внимание на то облако, услышали мы однажды от Льюи, – за широкими окнами клуба виднелось серое небо, – на его необычную форму? (И мы были вынуждены признать, что не заметили даже, как стало пасмурно.)

Зайдя на кухню, сын увидит вас и резко остановится, а потом медленно двинется дальше, обходя вас, но продолжая наблюдать. Он помолчит с полминуты и спросит: мои родители еще спят? И в его голосе послышится нотка беспокойства, словно он подозревает вас в каком-то преступлении, ведь никогда, ни разу за всю его жизнь, не было такого, чтобы его родители в такой час еще спали, но времена меняются, Шарль, подумаете вы, и скажете ему: да, мы вчера легли довольно поздно, и они, вероятно, решили сегодня выспаться, по крайней мере вам так кажется, вы тоже точно не знаете, но, если учесть, во сколько вы вчера вернулись и сколько выпили алкоголя, нет ничего странного в том, что они до сих пор спят, то, что такого никогда не случалось, не имеет значения, подумаете вы, это нечто новое, тебе придется привыкнуть к тому, что только начинается, малыш, а он скажет, странно, стоя перед вами, он скажет, странно, обычно они встают раньше.

Он откроет холодильник и сделает несколько больших глотков молока прямо из бутылки. Не обращая внимания на сестру, он вернется на другую сторону стола и спросит у вас, как долго вы планируете здесь оставаться. Во рту у него будет сухо, как у загнанного животного. Таким образом, и этот робкий мальчик почувствует, что что-то распадается. Почувствует распад. Дорогу великому распаду, объявил Гиг. К счастью для нас, молодому человеку перед вами будет слишком привычно бездействие, как всем, как долгое время и нам самим, когда еще не было ни Льюи, ни клуба, было слишком привычно бездействие и мы ни для кого не представляли ни малейшей опасности. Здесь, ты имеешь в виду у вас? – неспешно спросите вы. Он кивнет, его нижняя губа приподнимется, и он весь словно потянется за вашим ответом, при этом ныряя взглядом в разрез вашей блузки. Нет, не волнуйся, я не задержусь надолго, успокоите его вы, на что он возмущенно ответит: да я не волнуюсь, я вообще не волнуюсь. Тебе не терпится, чтобы я ушла? Он не ответит. К тому же, возможно, ввернете вы, что и мне тоже, возможно, мне тоже не терпится уйти, и эти ваши слова ошибкой не станут, вы просто испытаете на прочность грань, грань, за которой все может рухнуть, вы скажете так, хотя это будет не совсем правда: вы успеете привыкнуть к своей роли, вы будете довольны, что проводите с ними время и находитесь этим утром на кухне рядом с этим большим растущим телом и маленькой девочкой, о существовании которых еще несколькими неделями ранее вы и понятия никакого не имели, вам будет приятно, несмотря на головную боль и пульсацию в висках, заботиться о них, мы должны заботиться обо всех – таковы были слова Льюи, – заботиться обо всех, ничего не портить, а только преобразовывать, постоянно преобразовывать.

Елена закончит есть, а вы подойдете к сыну. Ощутите вблизи исходящий от него запах кожаного мяча, запах баскетбольной площадки в летний день. Вы поцелуете его в щеку и ничего больше не скажете. Именно в этот момент мужчина и женщина начнут наконец спускаться вниз, вы услышите, как они тяжело идут по лестнице, и встретите их в прихожей, и они, в отличие от вас – волосы распущены, у блузки слишком большой вырез, правильный вырез, – будут безупречно одеты, и они ни о чем не будут догадываться, он посмотрит на вашу блузку со слишком большим вырезом, ни секунды не подозревая о литрах воды, вылитой под паркет, на котором будут стоять его ноги в безупречных ботинках, совершенно не замечая выпуклости пола у двери, затем они поставят там свои портфели и сумки, продолжая жить перед вами так же, как они это делали с самого начала, вот только их каблуки будут издавать немного другой звук, и если бы они были внимательны, они бы это услышали, звук их шагов теперь будет приглушенным, словно щелчок языком в слишком узком рту, и вам это покажется столь очевидным, что вы испугаетесь, как бы они вдруг не поняли и не забеспокоились, и вас начнет прошибать холодный пот всякий раз, когда их глаза будут опускаться вниз, но ничего, они ни разу ничего не заподозрят, ни разу не задержатся у этой щели, вокруг которой вы успеете быстро пройтись салфеткой, а на следующий день и в другие дни вы снова будете лить воду в это отверстие, роняя каплю за каплей, и она продолжит понемногу впитываться в дубовый паркет, который они выбрали после неоднократных поездок в специализированные магазины – он наконец бросился им в глаза, половицы были широкие и современные, их теплый оттенок им понравился, компания смогла уложить его в то время, пока они были в отпуске, все произошло очень быстро, они вернулись домой, а все уже было сделано, так что тогда, в один и тот же год, были и Коста-Брава, и паркет, и пол стал выглядеть совсем по-другому и придал дому новый облик.

Они потопчут некоторое время этот паркет, который, даже если бы они стали его рассматривать, показался бы им все таким же новым, таким же красивым, и сообщат вам, что сегодня берут Елену на себя, ни словом не обмолвясь ни о вчерашнем, ни о своем позднем подъеме, одетые с иголочки, они будут глухо стучать каблуками по паркету, и вам покажется совершенно невозможным, что они ничего не замечают, однако день за днем они будут возвращаться вечером домой так же неминуемо, как прощались с вами, уходя на работу утром, совершенно не обращая внимания на то, что разбухает под их ногами – даже тем неизвестно каким уже по счету вечером: вы будете чувствовать себя уставшей от ожидания, от одних и тех же движений, одних и тех же чужих разговоров, неизменных ритуалов, повторяющихся поз, уставшей оттого, что вам приходится каждое утро следовать заведенному порядку, сдерживать ваш бунт, уже даже не очень хорошо понимая, что им движет и нужно ли его так называть, а еще подавленной необходимостью все это продолжать, когда вам хочется только лежать и никого больше не предавать, хотя, по словам Льюи, ничто и никого предать нельзя, есть только линии и тела, только готовность дойти до конца того, что вы сами решили исполнить, а вместе с вами и другие. Вам покажется, что стены качаются, что плющ за полупрозрачными плитками входной двери удаляется от вас, и вы захотите ухватиться за что-то, прислонитесь к стене, а потом упадете в дизайнерское кресло, которое родители Елены купили в бутике неподалеку от дома и поставили в прихожей и которым никто никогда не пользуется.

Мужчина высунет голову из-за своей толстой двери, обнаружит вас там, в дизайнерском кресле – белом, как и вся остальная мебель в прихожей, с хромированными элементами, и спросит, все ли в порядке, вы успокоите его взмахом руки и останетесь на месте, а плющ за полупрозрачной дверью слегка зашевелится, словно пытаясь убежать, пока не стало слишком поздно, и вот наступит ночь, а вы по-прежнему будете сидеть в кресле в углу прихожей, и в конце концов мужчина снова высунет голову и удивится, что вы все еще там, снова спросит, все ли в порядке, и в глазах у него мелькнет обеспокоенность странностью вашего поведения – еще одна забота, и, конечно, вам было бы лучше не показывать эту внезапную слабость, но вы ничем не отличаетесь от них, порой вы будете еле держаться на ногах, впрочем, мужчина знает, все знают, что иногда ты просто вынужден сесть в кресло, стоящее в прихожей, которое обычно никто не использует. Он предложит вам стакан воды, предложит вам кофе, он будет обеспокоен – не столько за вас, сколько за себя, из-за тех нехороших последствий, которые может иметь появление в их доме кого-то, кто начинает падать в обморок или заболевать, как те старые слуги, чьи хозяева опасаются, как бы они, слуги, не стали для них обузой, но вскоре вы подниметесь, держа в руках принесенный им стакан воды или чашку кофе, и спросите, что он делает в этой загадочной комнате, над чем он там работает, а он захохочет, исполненный как облегчения, так и едва скрытого желания рассказать, чем он сейчас занимается, какому ремеслу предается, вот так вот закрываясь там в одиночестве, он захохочет чересчур громко: ох, да ни над чем особенным, это мой кабинет, я там занимаюсь всякой бумажной работой, и – проведет вас в эту комнату, по стенам которой до самого потолка будут возвышаться этажерки, забитые книгами, а позади большого стола из темного дерева, черешни, подумаете вы, гордо стоящего в самом центре, будет стоять специализированная литература: журналы мод и технические каталоги, руководства по дублению кож, журналы для ценителей обуви, каталоги оттенков, библии обуви, а на экране компьютера он покажет вам сравнительные балансы, над которыми работает. Одной рукой он прибавит яркости освещающей вас лампе, которая будет имитировать старинную модель, лампе, которая будет похожа, вероятно, на ту, что использовала Джеки Кеннеди, когда писала письма, – тот же зеленый абажур, немного американский на вид.