Гислен Роман – Девять необычайных жизней принцессы. Гайя (страница 9)
Гава и Гонсало сидели бок о бок. Гава всё ещё улыбалась, в то время как Гонсало был очень серьёзен. Между ног женщины лежала маленькая кожаная сумка, на дне которой валялось шесть или семь пыльных безделушек: небольшие резные фигурки, статуэтки оленёнка, бабочки, каймана…
Гава настаивала:
– Не волнуйся, это всего четверо, а нас в двадцать раз больше – и мы на своей земле. В худшем случае кто-то из нас пострадает, но перевес совершенно точно будет на нашей стороне. Но если всё пойдёт хорошо, то я сделаю кое-что, что позволит избежать ненужной схватки.
Гава казалась уверенной в себе; Гонсало это не успокаивало. Он знал, что европейцы похожи на ненасытных муравьёв, сплотившихся вокруг королей и королев, муравьёв бесчисленных, алчных, безжалостных и захватнических.
Заглотив два или три спелых фрукта и столько же раз рыгнув, офицер вытер руками запачканные во время ужина усы. Пламя отбрасывало на его лицо тревожные и переменчивые тени:
– Итак, что там с золотом? Покажите его нам, и, возможно, мы станем подобрее к этим дикарям. Вы двое, Гонсало и девчонка, пойдёте с нами с восходом солнца…
– Покажи им, Гага, – сказал Гонсало, после чего добавил на испанском, – ведь золото единственное, что захватывает их, и они знают, как извлечь из него пользу…
– Не утомляйся, мой большой тапир, – вмешалась, вставая, Гава. – Скоро мы всё разрешим.
Девушка передала кожаный кисет предводителю солдат, и тот спокойно открыл его. Затем он поднял глаза, мутные, как вода, по которой расходятся круги. Казалось, он обезумел и, хихикая, засунул руку в кисет. У него разве что не потекли слюни. Схватив небольшую пластинку, он передал мешочек солдатам, и они, в свою очередь, принялись хватать сокровище трясущимися руками…
– Ха! Ха! – смеялся первый из них.
– Похоже, это то, что нам нужно! – вторил ему второй.
Они принялись плевать на золото, смачивать рукава мундиров, чтобы натереть и начистить до блеска все те вещицы, что зачаровали их.
–
– Наконец удача улыбнулась нам! – закричал четвёртый.
Они крутили золото перед воспалёнными красными глазами, любуясь его блеском в свете лесного костра. Их пальцы и слюна начищали драгоценный металл, а сердца стучали всё сильнее.
Сердце Гонсало тоже стало биться чаще, а улыбавшаяся Гава, светящаяся как никогда, смотрела, как её большой белый тапир наблюдал за поднимавшимися солдатами. Они пустились танцевать, обнимаясь и вытягивая вперёд руки со сверкающими сокровищами, будто добавляя свои звёзды к небесным, и без того освещавшим собой большой навес поляны.
Внезапно танец оборвался. Лицо первого конкистадора исказила гримаса, и он закрыл глаза. Второй начал пускать слюни, широко раскрыв рот и глаза. Третий, сжав одной рукой горло и ухватившись второй за живот, издал протяжный стон. Четвёртый, не пошевелившись, не издав ни звука, рухнул наземь. За ним последовал второй. А затем третий. Наконец, и первый свалился вслед за ними.
– Целых четыре новых ксапири! – заключила Гава, вскакивая на ноги. – Смерть, убивающая снизу, нанесла свой удар!
Она подобрала вещицы и сложила их в мешок.
– Береги их, мой большой усатый тапир, они могут пригодиться в любую минуту.
Ошеломлённый, но испытавший облегчение, Гонсало подхватил свою подругу на руки и закружил. Все вокруг – женщины, мужчины, дети – хлопали в ладоши в её честь!
Гава громко смеялась. Она ответила, что в её поступке нет ничего особенного; только завидев потрескавшиеся губы конкистадоров и их раздвоенные языки, Гава сразу поняла, что всё, что от неё требовалось, – намазать золото ядом лягушки и немного запачкать его. Все остальное доделала безумная жадность этих мужчин.
Работу завершил ягуар. Он оттащил все четыре тела к реке. Он не откусил от них ни кусочка – пусть этим занимаются кайманы и пираньи…
В ту ночь, после «праздника Четырёх», как впоследствии называли этот день яномами, Гонсало склонился над Гавой, разводившей огонь перед сном, и прошептал ей на ухо:
– Йа пихи иракема, Гага.
– Что же, друг мой. Ты помнишь, что это означает? – спросила она.
– Уверен, что да. Это означает: я заразился самым твоим существом, и часть тебя живёт и растёт во мне.
– А как это звучит на испанском? – спросила Гава.
–
– Я тоже
– Я бы никогда не решился спросить…
Было ли всё дело в том, что той ночью с ним рядом была Гава, или же в пережитом за день, но только в ту ночь Гонсало не снились кошмары… Кошмары не возвращались ни в следующие дни, ни когда-либо ещё. С того дня он больше не вываливался из гамака, но вставал перед Гавой, чтобы вновь развести огонь и поблагодарить за то, что она заботится о нём, учит всему, что знает, как если бы он был «яномами тёпё», человеческим существом.
– Ты и есть такой, – смеялась светящаяся Гава. – Ты и есть человек, мой большой усатый тапир…
Анна Джонас
Глава 5
Галла
Ещё совсем немного, и солнце скроется за горизонтом. Затем наступит ночь, и я знаю, что она станет для меня последней.
Однако я ещё совсем молода. В конце концов, об этом говорят свежесть моего лица и гибкость ног. Я знаю, что за цифрами ничего не стоит. Время жизни нельзя исчислять днями, месяцами или даже годами. Нельзя. Время земного бытия тает от вычитания сил и надежды. Сегодня вечером я – старуха, на плечах которой лежит груз того, что ей уже не суждено прожить. Моё время подходит к концу, тогда как ваше ещё продолжается. По меньшей мере вы будете читать мою историю, что уже есть ценное утешение.
Поэтому я и хочу потратить последние часы на написание этих строк, поставить подпись под жизнью, что принадлежала мне, и – нисколько не сомневаюсь – либо она окажется полностью забытой, либо о ней сочинят ложь, чтобы услужить или польстить человеку, который хочет без разрешения отнять у меня возможность рассказать собственную историю. У меня мало и времени, и слов, чтобы описать жизнь, которая, полагаю, заслуживала большего.
Я появилась на свет из хладной утробы, и ничто после уже не могло согреть меня. Ни руки, заключавшие меня в объятия, ни дальние дали, в которых солнце сходит с ума и плавит тени. Моя мать, леди Мансвелл, была красива, подобно скульптурам из белого мрамора, которые покупают и ставят в вестибюли, чтобы поразить посетителей. Именно так и поступил мой отец, лорд Эдмунд Мансвелл. Он женился на моей матери, чтобы затем быстро забыть о ней, оставив запертой за дверями своего замка. И пусть их союз значительно увеличил его состояние и расширил связи, он также принёс лорду неудобства, вызванные моим появлением на свет. Я родилась девочкой, и потому была бесполезна. Обо мне тоже скоро забыли.
Меня доверили няням – таким же чопорным, как воротнички их серых платьев, и воспитателям, жёстким, как ивовые прутья, которыми они били меня по пальцам за малейшую ошибку. Изредка до меня доносились отголоски бала или охоты, но мне никогда не разрешали даже приближаться к ним. Я с детства сидела под домашним арестом, который, казалось, никогда не закончится.
Однажды меня привели к матери. Она ждала меня в своём будуаре. Мы жили под одной крышей, но уже успело пройти несколько месяцев с тех пор, как я в последний раз заглядывала ей в глаза. В её взгляде не было ничего, кроме глубокой скуки. И пусть я была слишком маленькой, чтобы сбежать от неё, я была достаточно взрослой, чтобы её ненавидеть.
Поджав губы, мать сказала, что отец уехал за океан и пришло время и мне отправиться в школу-пансион. Мои вещи уже упаковали, а во дворе ждала карета, которая должна была отвезти меня в новую жизнь. Мать встала, всколыхнув складки шёлкового платья, и ушла, не оглянувшись.
Жизнь в школе-пансионе почти ничем не отличалась от жизни в замке. Разве что нянек стало меньше, а воспитателей – больше. Были, конечно, другие девочки, но, признаться, они интересовали меня не больше роз, украшавших сад. Я просто старалась защититься от их шипов. Я умела жить только в одиночестве. Их смех, болтовня и горести лишь раздражали меня, как неприятный шум. Я держалась особняком, ела одна и предпочитала спать в самом укромном уголке пансиона.
Я была счастлива лишь в библиотеке, где мне разрешалось читать пока не погаснут свечи. В самом её сердце, пыльном и тихом, запертом за тяжёлыми дубовыми дверями, я начала путешествие в огромный мир, доселе скрытый от моего взора. Каждый день страницы книг открывали мне новые дороги, и я встречала мужчин и женщин, которых любила так, как никто и никогда не любил меня. Сердце моё открывалось, и, хотя я и не знала пока, чем хочу его заполнить, оно уже перестало быть мрачной клеткой, которой его хотели видеть окружающие, и стало просторным домом.
Я не могла даже представить, какой будет моя жизнь за стенами пансиона. Всеми силами я избегала этих мыслей, надеясь, что меня забудут в этой школе, ведь целой жизни не хватило бы, чтобы прочесть все книги её библиотеки. Другие девочки частенько ездили к родителям, а некоторые больше не возвращались. Я не задавала вопросов об их судьбе. И не завидовала им. В какой-то момент я начала думать, что женщина в шёлковом платье, что вычеркнула меня из своей жизни в день моего рождения, решила забыть обо мне, заперев в этих каменных стенах. Увы, я ошибалась. Одно-единственное письмо леди Мансвелл оторвало меня от чтения и втянуло в жизнь, которую я и представить себе не могла, когда мне было пятнадцать.