Гислен Роман – Девять необычайных жизней принцессы. Гайя (страница 10)
Однажды утром директриса вызвала меня в свой кабинет. Она казалась мрачной, как если бы ей предстояло произнести слова, о которых она впоследствии пожалеет. Она, несомненно, уже упрекала себя за недостаток смелости. Конечно, директриса могла порвать письмо и сделать вид, что не получала его. Или по меньшей мере дождаться следующего письма. Выиграть для меня несколько недель или даже лет. Но нет, она выполнила указания и объяснила, что меня ждёт. Мой отец, которого я совершенно не знала, стал губернатором далёкой земли Нассау за Атлантическим океаном. Он обещал мою руку богатому плантатору и устроил так, чтобы я села на борт одного из торговых судов, направлявшихся в Карибский бассейн. Корабль носил имя «Новая надежда» и отплывал из Лондона уже послезавтра.
Всё произошло в воскресенье, Божий день. Для меня, знавшей только замок, где я родилась, да пансион, любой знак, способный отбросить хотя бы счастливую тень на мою судьбу, был за радость. Как только за мной закрылась дверь школы, в которой я провела последние пять лет, меня охватил гнев. Я чувствовала, как ярость пускает корни в моём нутре и поняла, что никогда больше она не покинет меня. Обычное письмо от совершенно незнакомого человека оторвало меня от книг, бросило за моря, чтобы выдать замуж за другого незнакомца. Меня считали вещью, которую можно передать из рук в руки купить или продать тому, кто больше заплатит. Такое положение дел заставило меня чувствовать себя свободной от любых человеческих законов. И забыть об этом было нельзя.
Карета остановилась у пристани, где пришвартовалась «Новая надежда». Мне не удалось сразу выйти из кареты из-за огромного количества людей, сильного шума и суеты. В тот момент я хотела оказаться где угодно ещё, потому что именно так представляла себе адскую толчею. Бледные люди в лохмотьях или обносках тащили на спинах огромные грузы под крики других поторапливающих их бедняков, одетых лишь чуточку лучше. Судно виделось необъятным; передо мной возвышалась стена из дерева, а чуть выше в липком тумане утра терялись три высокие мачты. Внезапно дверь кареты отворилась, и кто-то протянул мне руку, обтянутую перчаткой. Сам капитан вышел поприветствовать меня. У меня не было иного выхода, кроме как подчиниться. Этот высокий и худой человек походил на болотного кулика; он носил шляпу с золотой тесьмой без каких-либо украшений и великолепный плащ. Капитан выглядел так, словно готовился к балу, а не к пути через всю Атлантику. Он представился, показал мне письмо с приказом отца и сказал, что должен проверить, ношу ли я янтарный медальон с выгравированным на обороте именем и датой рождения. Я показала ему украшение, и он нацепил монокль, чтобы прочитать надпись, будто это была накладная к товару. После всё начало происходить очень быстро: члены экипажа забрали мой сундук, и вслед за ними я взобралась по трапу на палубу корабля.
Корабль уже собирался отчаливать, и волнение на борту достигло своего апогея. Десятки матросов сновали по палубе, спускали в трюмы свёртки, бочки и чемоданы, а некоторые из них группами взбирались на мачты, чтобы отладить паруса. Капитан крепко взял меня за руку и без лишних церемоний повёл в офицерскую кают-компанию на корме корабля. Это было приятное место, похожее на небольшую гостиную, с видом на море и большими окнами, через которые хорошо проникал свет. Я догадалась, что именно отсюда мне придётся наблюдать за тем, как тают берега моей страны. Затем капитан проводил меня в тесную смежную комнату, больше похожую на шкаф, и объяснил, что я должна оставаться тут на протяжении последующих недель плавания до Карибов. Я было запротестовала, но мой хозяин резко покраснел, став цвета вина в графине на столе. Для него само присутствие женщины на борту было хуже, чем присутствие самого дьявола. Причиной любой ссоры, шторма или болезни он назначит меня. Капитан согласился взять меня на борт только под давлением высокопоставленных вельмож, и я не сомневалась, что ему обещали щедрое вознаграждение.
Запершись в комнате, я так и не увидела, как «Новая надежда» покинула мутные воды Темзы и вышла в открытое море. В попытке выстоять против ветра корабль скрипел и стонал, как старик, измученный артритом.
Так, вот уже в третий раз за свою короткую жизнь, я оказалась пленницей. На мне не было кандалов, цепей или смирительной рубашки, но я всё ещё не могла жить так, как хотела. В тот день, когда лодка неистово раскачивалась под натиском волн и ветер хлестал по парусам, я дала себе простую клятву: «Никогда больше никто, даже сам король, не лишит меня свободы. Никогда больше никто не станет на пути моей мечты, на моём пути и не лишит меня возможности говорить». Странным образом мой договор с собой перекликался со словами Аристотеля, которые я прочитала несколько лет назад, когда и представить себе не могла, что однажды окажусь в море. В день, когда я впервые оказалась во власти волн, я решила всегда жить в соответствии с ней. Фраза гласила: «Есть три вида людей: живые, мёртвые и те, что плавают по морям»[2]. Вспомнив эти слова, я поняла, что отныне принадлежу к расе почитателей морской пены.
Никто не разговаривал со мной.
Я ела в одиночестве. Трижды в день юнга приносил в мою столовую поднос с едой и через несколько минут убирал его. Единственным местом, где я могла размять ноги, оставалась офицерская столовая, но я могла заходить туда, только пока господа находились на палубе, руководя манёврами. Один из них заинтересовал меня. Он не носил ни оружия, ни камзола, и вскоре я углядела, что вместо оружия у него имелось гусиное перо. Это был корабельный писарь, в обязанности которого входило вести хронику всего, что требовалось: штормов, поломок, болезней, утоплений, порчи парусов, потери якорей, встреченных вражеских кораблей, замеченных вблизи или вдали. День за днём я читала в толстом кожаном бортовом журнале историю всего того, что мне запрещали видеть и проживать. Например, через несколько недель после отплытия я узнала, что продовольствие на исходе, в печенье завелись черви, пять матросов разбились, упав с фок-мачты, и что их тела, завёрнутые в парусину, забрало море. В итоге корабельные новости, большие и маленькие, стали отражением моих дней и, подобно плеску волн, снова и снова возвращались ко мне. Я думала, что так продолжится до самого Нассау, пока в один миг всё не переменилось.
Вот уже несколько дней мне казалось, что стало гораздо жарче. Царил тягучий зной, которого я раньше не испытывала. Незнакомым оказалось даже солнце, раскалявшее море и рассыпавшее по его поверхности блестящие алмазы.
Мы приближались к цели. До суши оставалось совсем недалеко. Как и до моего отца…
Экипаж охватило беспокойство. Офицеры нервничали, кричали по любому пустяку и подолгу с тревогой вглядывались в море. Во всех их разговорах эхом звучало: «Пираты». Шёпотом произносили матросы это слово, будто вызывали дьявола, и боялись, что, произнеси его имя всуе в полный голос, сатана воплотится. Я не понимала ни слова, но чувствовала, как вокруг витает страх. Наконец я спросила о своих догадках юнгу, и крестное знамение, которым он поспешно осенил себя, подтвердило мои опасения.
На нас напали два дня спустя, безлунной ночью перед самым рассветом. Темноту разорвали несколько пушечных выстрелов. Они ударили в бок нашего корабля, и судно покачнулось. Пробудившись ото сна, офицеры, не одевшись, бросились на палубу. Один из них крикнул, чтобы я спряталась в сундук. Я тщетно пыталась возразить, он схватил меня за руку, пихнул внутрь, захлопнул крышку и запер. Я отчаянно билась изнутри, но крики мои заглушали звуки безжалостной схватки между матросами и пиратами.
Я провела взаперти несколько часов, представляя разворачивавшуюся вокруг бойню и прислушиваясь к её жуткому шуму. В этом деревянном ящике, убогом гробу, где негде было вытянуть ноги, я оказалась на краю смерти и потеряла способность испытывать страх. Я лишилась чувств.
Меня привел в себя сильный толчок. Сундук, в котором я по-прежнему оставалась, с силой бросили на пол. Сквозь щель я увидела яркий свет. Но до того меня разбудили чьи-то слова. Чей-то людоедский голос проорал, полагаю, окружавшим сундук, чтобы они убирались подальше, потому что он собирается прострелить замок. Затем раздались шаги и послышался звук взводимого курка, который было невозможно спутать ни с чем другим.
Я завопила.
Наступила гробовая тишина, за которой последовал невообразимый грохот. Я поняла, что это кто-то бьёт кувалдой по замку сундука. Трёх ударов оказалось достаточно. Чья-то рука подняла крышку, и на фоне яркого, слепящего света показалась тень. Таинственный кто-то больше напоминал каменного истукана, чем человека. Потрясение оказалось обоюдным: мужчина выругался и отступил на несколько шагов. Я чуть снова не потеряла сознание. Сначала я увидела солнце, лучи которого напоминали огненные мечи; затем – десятки ярко разодетых пиратов, глядевших на меня широко раскрытыми глазами, пусть даже у некоторых глаз оставался только один. Один из них – без всяких сомнений, тот, что спас меня – наконец подошёл и подал мне руку. Рука была грязная и измазанная сажей; на ней не хватало пальца, но оставшиеся четыре были унизаны крупными перстнями. Выбравшись на палубу, я рискнула оглядеться и поняла, что нахожусь на совершенно другом корабле. Это было трёхмачтовое судно, гораздо более потрёпанное, чем «Новая надежда». На флаге, что развевался на верхушке, не красовались цвета моей страны. На чёрном полотнище ухмылялся череп с двумя скрещёнными костями.