Гилберт Честертон – Мое преступление (страница 27)

– А вам не кажется, полковник, что мы только что узнали все, что хотели?

– Нет, – коротко отрезал полковник. – Я полицейский. Я могу домыслить большую часть, и я уверен, что домыслил ее правильно. Но я не знаю этого точно.

– О, – глаза отца Брауна на миг округлились, – я не имел в виду, что вы уверены, будто знаете.

– Что ж, надеюсь, мы оба уверены, что знаем одно и то же, – довольно резко сказал Граймс.

– Мне очень, очень жаль, – в голосе отца Брауна слышалось раскаяние, – но наши знания совершенно отличаются.

Атмосфера подозрительности и разобщенности, в которую погрузилась удаляющаяся группка дознавателей, позволила кичливому финансисту в итоге остаться хозяином положения. В конце концов полковник и его спутники вновь очутились в том же ресторанчике, заказали чай, закурили и попытались объясниться друг с другом.

– Я часто слыхал, что вы умеете вывести из себя, – заметил священнику старший констебль, – но до сих пор мог лишь догадываться, что это означает. Сейчас у меня такое впечатление, что вы внезапно обезумели.

– Как странно, что вы об этом заговорили, – ответил отец Браун. – Я пытался отыскать свои недостатки во множестве сфер и твердо могу сказать о себе только одно: я пребываю в здравом рассудке. Разумеется, я дорого плачу за свое скучное здравомыслие. Но я никогда не позволяю себе утратить связи с реальностью, и мне кажется поистине невероятным, что такой выдающийся человек, как вы, может настолько быстро ее утратить.

После пары минут угрюмого молчания Граймс требовательно спросил:

– Что вы подразумеваете под связью с реальностью?

– Я подразумеваю здравый смысл. – Отец Браун так редко выходил из себя, что его внезапная вспышка раздражения походила на выстрел, раздавшийся в полной тишине. – Я уже говорил, что финансовые злоупотребления и коррупция находятся вне моей компетенции. Но пропади все пропадом, мерило всех вещей – это люди! Я ничего не смыслю в финансах, но я кое-что смыслю в финансистах и даже, в общих чертах, в аферистах, подвизающихся в финансовой сфере. Но вам-то известно о них куда больше! И внезапно вы принимаете на веру подобную несуразность!

– Какую еще несуразность? – в величайшем изумлении осведомился полковник.

Отец Браун с живостью, которую он так редко выказывал, внезапно перегнулся через стол и вперил взгляд в Уикса.

– Мистер Уикс, вот вы в этом специалист. Я всего лишь бедный священник, и где уж мне во всем разобраться. Да и нашим с вами друзьям-полицейским нечасто доводится встречать банкиров, разве что какой-нибудь кассир внезапно решит перерезать горло своему работодателю. Но вы-то наверняка постоянно общаетесь с банкирами, особенно с такими, которые находятся на грани разорения. Разве вы не вели точно таких же разговоров уже раз двадцать? Разве вам не доводилось вновь и вновь бросать в лицо весьма влиятельным людям обвинения – точно так же, как вы сделали это сегодня? Со сколькими разорившимися финансистами вы беседовали за пару месяцев до их разорения – с двадцатью, с тридцатью?

– Вы правы. – Мистер Уикс произнес это медленно и осторожно. – Мне доводилось иметь дело с подобными личностями.

– И как? – вопросил отец Браун. – Хоть один из них вел себя подобно сэру Арчеру?

В ответ маленький юрист ничего не сказал, даже почти не пошевелился, лишь помрачнел еще сильнее, чем прежде. А священник продолжил с внезапно прорезавшейся выразительностью:

– Вы когда-либо в жизни встречали действующего мошенника-финансиста, который при первой же тени подозрения вскакивает на коня и машет саблей, требуя от полиции не сметь даже дотрагиваться до тайн его священного банка? Зачем это ему? Да он будто сам приглашает старшего констебля обыскать банк и немедля осуществить арест! Несомненно, вы знаете о подобных вещах куда больше моего. Но готов поставить пятнадцать центов, что любой из известных вам финансистов, чья деятельность казалась хоть сколько-нибудь подозрительной, вел себя с точностью до наоборот. Ваши первые уточняющие вопросы встретили бы не со злостью, а со смехом, а если бы дело зашло дальше – вы получили бы вежливый и исчерпывающий ответ на каждый из девятьсот девяносто девяти заданных вопросов. Объяснения! Да они плавают в объяснениях, как рыба в воде! Или вы полагаете, что увертливому финансисту никогда ранее не задавали вопросов?

– Черт возьми, вы уж слишком обобщаете, – встрял в разговор Граймс. – Вы чересчур увлеклись описанием идеального афериста. Но даже мошенники не идеальны. То, что некий разорившийся банкир сломался и утратил самообладание, еще ничего не доказывает.

– Но отец Браун прав, – внезапно вступился за священника Уикс, до того молча жевавший. – Мошенник никогда не изберет в качестве первой линии защиты фанфаронство и пламенное негодование. Не представляю, чем объяснить подобное поведение. Ведь респектабельные банкиры точно так же, как и банкиры, чья репутация подмочена, не склонны размахивать боевым стягом, трубить в трубы и обнажать мечи из-за мимолетного замечания.

– И почему он вообще закусил удила? – вопросил Граймс. – Почему он выпроводил нас из банка, если ему нечего скрывать?

– Ну, – отец Браун выговаривал слова очень медленно, – я никогда не утверждал, что ему нечего скрывать.

Над столом вновь повисло изумленное молчание. В воцарившейся тишине бесцеремонный Бельтайн схватил священника за руку и удерживал ее несколько мгновений.

– Так вы считаете, что этот банкир не подозреваемый, или как? – спросил он грубо.

– Нет, – ответил отец Браун. – Я считаю, что этот подозреваемый – не банкир.

Из ресторана они вышли куда более растерянные и погруженные в раздумья, нежели было свойственно любому из них, так что неудивительно, что шум и толкотня на соседней улице привлекли их внимание. Сначала создалось впечатление, будто толпа начала бить окна во всех домах, но усердные поиски принесли свои плоды: спустя несколько мгновений источник шума удалось установить. Звуки раздавались из-за сияющих позолотой стеклянных дверей и окон помпезного здания, в котором они побывали не далее как этим утром, – священного храма «Банка Кастервилля и графства». В здании все было вверх дном, словно там взорвали динамитную шашку, но оказалось, что это лишь последствия взрывного человеческого темперамента. Старший констебль вместе с инспектором бросились сквозь разбитые стеклянные двери в темный холл и вернулись с бесстрастными и уверенными лицами, что свидетельствовало об их глубочайшем потрясении.

– Нет ни малейших сомнений в том, что там произошло, – заявил инспектор. – Он швырнул на пол и избил кочергой полицейского, оставленного присматривать за ним. А потом схватил сейф – легко, точно пушинку! – и швырнул в первого же, кто явился посмотреть, все ли в порядке. Это не человек, это дикий зверь!

Посреди воцарившейся вокруг чудовищной неразберихи старый юрист мистер Уикс развернулся и отвесил отцу Брауну виноватый и вместе с тем уважительный поклон:

– Что ж, признаю: вы меня полностью убедили, сэр. Перед нами совершенно и абсолютно новая разновидность банкира, скрывающегося от правосудия.

– Стоит послать за ним людей и задержать наконец, – обратился старший констебль к инспектору. – А не то он весь город разнесет.

– Да уж, – кивнул отец Браун. – У него и впрямь неистовый характер, это самый серьезный из его грехов. Только вспомните, как он использовал ружье вместо дубинки! Бил снова и снова, и ему даже в голову не пришло, что можно выстрелить. Такие люди и впрямь не остановятся ни перед чем, даже перед убийством. Но пока он ограничился тем, что сбежал из тюрьмы.

Его собеседники уставились на него, округлив глаза от изумления, но их взору не предстало ничего необычного: лицо отца Брауна оставалось по-прежнему круглым и ничем не примечательным. Потом священник развернулся и медленно побрел по улице.

Компания снова разместилась в уже привычном ресторанчике, и, глядя на всех поверх кружки с очень слабым пивом, отец Браун, напоминавший сейчас мистера Пиквика[40] на заседании загородного клуба, сказал:

– Итак, мы наконец вновь вернулись к старой доброй пасторальной истории о браконьере и егере. Душа моя невыразимо ликует, вновь выйдя из бессмысленной и сбивающей с толку, полной теней и призраков мглы дел финансовых к огню уютного и обыденного преступления. Начну со старой байки, которую вы все наверняка слышали чуть ли не с колыбели. Тем не менее, друзья мои, очень важно воскресить ее в памяти максимально точно. Эту деревенскую байку рассказывали сотни раз. Некий человек, осужденный за преступление на почве страсти, в неволе повел себя столь же неистово, сильным ударом сбил с ног тюремного надзирателя и сбежал во тьму болот. Удача была на его стороне: он встретил хорошо одетого представительного джентльмена и принудил его обменяться с ним одеждой.

– Да, я часто слыхал эту байку, – нахмурившись, отозвался Граймс. – И почему же, по-вашему, так важно воскресить ее в памяти?

– Ее так важно воскресить в памяти, потому что это очень ясное и точное изложение того, чего не случилось, – отвечал отец Браун.

– А что тогда случилось? – требовательно спросил инспектор, и отец Браун ответил:

– Ровно противоположное. Маленькая, но решающая дело поправка: не преступник задался целью отыскать хорошо одетого джентльмена, дабы нарядиться в его костюм. Нет, это джентльмен отправился на болота, чтобы отыскать преступника. Это джентльмен пришел в восторг, надевая тюремную робу заключенного. Джентльмен знал, что где-то посреди болот скрывается сбежавший преступник, и джентльмену отчаянно требовалась его одежда. Скорее всего, джентльмену также было известно, что существует хорошо продуманный план того, как подобрать заключенного и быстро вывезти его с болот. Не до конца ясно, какую роль в этой истории сыграли Дэнис Хара и его банда: знали ли они лишь о первой части плана или обо всем. Но я склонен полагать, что они работали на приятелей браконьера или даже просто действовали в интересах браконьера, – ведь на его стороне были симпатии беднейших слоев населения. Хочется, знаете ли, верить, что элегантный джентльмен осуществил свое маленькое превращение исключительно благодаря дарованным ему природой талантам. А это был весьма элегантный джентльмен: лучший портной облек его фигуру в костюм, сшитый по последней моде, а лучший парикмахер потрудился над прелестными седыми волосами и бородкой. Эта элегантность пригодилась ему в жизни бессчетное количество раз; и вспомните-ка – он ведь заглядывал в этот город и в этот банк всего пару раз на короткое время. Встретившись наконец с заключенным, одежды которого он так жаждал, он удостоверился, что тот сложен почти так же, как и он сам, а далее оставалось лишь облачить беглого преступника в шляпу и прекрасные одеяния, напялить на него парик и накладные усы, так что даже надзиратель, которого тот избил, вряд ли сумел бы опознать своего врага. Затем наш блестящий финансист напялил на себя обноски заключенного и впервые за много месяцев, а может, даже лет почувствовал себя свободным и в безопасности.