Гилберт Честертон – Детектив и политика. Выпуск №2 (1989) (страница 75)
Во время дискуссии о хлебных законах Дизраели уже полностью владел вниманием членов палаты общин — как своих единомышленников, так и противников. Когда было известно, что он собирается выступить, члены парламента терпеливо сносили скуку обычных дебатов, с тем чтобы не оказаться без места на скамье, когда будет выступать Дизраели. В палате общин в тот момент наблюдается странное явление: мест на скамьях меньше, чем депутатов. Обычно многие из них во время бесконечных неинтересных прений пребывают в буфете за двойным виски или в курилке, обмениваясь новостями, сплетнями и анекдотами. Когда начинается выступление интересного оратора, все бросаются в зал заседаний, и тот, кто не очень поспешал, будет стоять в проходе или сидеть на ступеньках лестницы. Так бывало на выступлениях Дизраели. В общем, к этому времени он как оратор был уже сильнее Пиля.
Его атаки на Пиля поражают своей бесцеремонностью и резкостью. Не всегда его обвинения справедливы, но всегда эффектны. "Люди должны отстаивать принципы, которых они придерживались, когда возвышались, независимо от того, верные это принципы или нет. Я не допускаю исключений. Если эти деятели оказываются неправыми, они должны уйти в отставку и посвятить себя личной жизни, чем нынешние правители так часто нам угрожали", — говорил Дизраели. Он призывал вернуть палате общин ее утраченное влияние. "Давайте сделаем это немедленно и тем способом, который необходим, а именно сбросим с трона эту династию обмана и положим конец невыносимому ярму официального деспотизма и парламентского обмана". Услышав эти слова, Пиль изменился в лице и сдвинул цилиндр на лоб. Еще деталь английского парламента — депутаты заседают в цилиндрах.
Пиль пытался игнорировать нападки Дизраели. Ему просто было нечего сказать: логика и факты были против него. У него была долгая парламентская карьера, но с таким неблагоприятным стечением обстоятельств и с таким сильным противником он столкнулся впервые. Это общепринятое мнение. Даже У. Гладстон, устойчиво неприязненно относившийся к Дизраели, признавал, что "ответ Пиля был совершенно беспомощным. Он отвечал своему противнику поразительно скучно".
Однако в конце концов Пиль нанес Дизраели удар, который привел его в смятение, а в палате вызвал оживление. Он объяснил нападки Дизраели личными мотивами, тем, что при формировании правительства тот просил Пиля дать ему пост, но получил отказ. Этот неприятный эпизод, действительно имевший место, был изложен Пилем в спокойно-вежливой парламентской форме. У Дизраели была возможность спокойно объяснить, как было дело. Ничего позорящего его такая просьба собой не представляла, подобные пожелания высказы-вали многие депутаты. Еще проще и лучше было бы просто проигнорировать сказанное Пилем, обстановка в палате допускала такой вариант. Но у Дизраели отказали нервы.
Он поднялся и категорически заявил: "Я заверяю палату, что ничто подобное никогда не имело места. Я никогда не буду просить о каком-либо назначении, это совершенно противоречит моему характеру… Я никогда прямо или косвенно не добивался для себя какого-либо назначения”. Это была заведомая неправда. Ведь у Пиля могли быть письма самого Дизраели и его жены с просьбой включить его в формируемое правительство. Более того, здесь же сидели министры, к которым Дизраели обращался с просьбой дать какую-либо приличную должность в государственном аппарате его брату. Дизраели, демонстративно выдавая заведомую ложь, шел на огромный риск. Доказав, что он лжет, Пиль навсегда загубил бы его карьеру. Есть данные, что письмо Дизраели, о котором идет речь, Пиль имел в тот момент при себе. На что мог рассчитывать Дизраели? На джентльменское поведение Пиля, который но станет оглашать частную переписку? Но борьба шла не на жизнь, а на смерть, и полагаться на подобное соображение означало ведение азартнейшей игры.
Было бы неверно полагать, что Дизраели все рассчитал и взвесил. Если бы он сделал это, то никогда не поставил бы себя на грань политической гибели. Он действовал в состоянии крайнего нервного возбуждения, растерянности и паники, которое не позволило ему трезво и верно оценить ситуацию и принять правильное решение. Поспешность в подобных ситуациях крайне вредна.
Судьба спасла Дизраели в безнадежной ситуации. Пиль не огласил его письма. Вероятно, сработало "гипертрофированное понятие о джентльменской чести". Другие видные политики тех дней безусловно поступили бы по-иному. И все равно репутация Дизраели пошатнулась. Ведь отрицая сказанное Пилим, он, по существу, обвинил последнего во лжи. Люди, знавшие Пиля, а их было много, поверить этому не могли. И в кулуарах парламента, и в "Карлтон клубе" шли невыгодные для Дизраели разговоры, но крупного скандала не случилось.
Дизраели стал крупной фигурой, выступавшей против Пиля. Но своей цели он смог добиться, лишь получив мощную поддержку с неожиданной стороны — от лорда Джорджа Бентинка, члена парламента с 16-летним стажем. Лорд был оригинальной и сильной личностью: сын герцога, богат, с волевым характером. В палате общин он не стремился активничать. Его главный интерес — лошади. В трех графствах лорд содержал конюшни, где тренировались породистые лошади для скачек. Его скакуны брали хорошие призы, но голубая мечта: взять первый приз на главных скачках страны — Дерби — казалась недосягаемой. Бентинк даже в парламенте появлялся в длинном белом плаще-балахоне, который должен был скрывать надетый под ним костюм для верховой езды. Человеком он был прямолинейным, придерживался раз и навсегда усвоенных принципов, в политике и в жизни знал только белое и черное, презирал всякое маневрирование, компромиссы и сделки. Оратор он был плохой, но всегда выступал без заметок (вообще в английском парламенте считалось верхом неприличия произносить речи, читая заранее написанный текст), держал в уме большое количество цифр и других данных и всегда употреблял их к месту.
И когда Пиль, вопреки традиционной консервативной политике протекционизма, предложил переход к фритреду, Бентинк воспринял это как вызов консерватизму и себе лично. И заговорил твердым тоном, осуждая намерение Пиля. Сразу же обнаружилось большое число его единомышленников в палате общин. Дизраели был сильным оппонентом Пиля, но теперь появился настоящий лидер, происхождением и бесчисленными родственными и иными нитями связанный с земледельческой) знатью, кровно заинтересованной в сохранении хлебных законов.
У Дизраели ранее не было никаких связей с Бентинком, но теперь единство цели свело вместе двух политиков. Сближение было медленным, нелегким, оба были очень разными людьми. Бентинк внимательно слушал аргументы Дизраели, усваивал их, затем стал советоваться с ним, но в своем поведении был определенно самостоятелен.
В феврале 1846 года состоялись решающие дебаты в палате общин. В своей речи Дизраели указал на то, что из двух важнейших отраслей производства — сельского хозяйства и промышленности — преимущество должно быть отдано сельскому хозяйству и, следовательно, хлебные законы необходимо сохранить. Здесь же он настаивал на укреплении монархии, заявив: "Мы должны найти новые силы, чтобы поддержать древний трон и существующую в Англии с незапамятных времен монархию".
В этой речи он впервые употребил выражение "Манчестерская школа", ссылаясь на взгляды Кобдена и Брайта и их единомышленников. С тех пор это выражение прочно вошло в английскую политическую терминологию, и не только английскую. К. Маркс также употреблял это выражение. Манчестерская школа — это группа английских буржуазных экономистов фритредеров, стоявших за свободу торговли и невмешательство государства в частную предпринимательскую деятельность. В этом политико-экономическом течении наиболее активную роль играли фабриканты Манчестера. Фритредеры защищали интересы промышленной и торговой буржуазии. С целью заручиться поддержкой народных масс манчестерцы апеллировали к ним, демонстративно выступая против привилегий аристократии. К. Маркс писал: "Они добиваются неограниченного, ничем не замаскированного господства буржуазии, открытого, официально признанного подчинения всего общества законам современного капиталистического производства и власти для тех людей, которые управляют этим производством. Под свободой торговли они понимают беспрепятственное движение капитала, освобожденного от всяких политических, национальных и религиозных пут"[7].
Затем выступил Бентинк и подвел итоги дебатам, продолжавшимся более 12 дней и ночей. У Бентинка была странная привычка — ничего не есть в день выступления до тех пор, пока речь не будет произнесена. А если выступать приходилось, как на этот раз, за полночь, то физическая слабость не содействовала успеху оратора, в особенности если речь была длинной.
Бентинк не так восторженно относился к монархии, как Дизраели.