Гилберт Честертон – Что не так с этим миром (страница 16)

Рассмотрите эти случаи, старые и новые, и вы заметите проявление общей тенденции. Повсюду была одна большая вещь, которая служила шести целям; теперь везде есть шесть маленьких вещей; или скорее (в этом-то и проблема) только пять с половиной. Тем не менее мы не станем утверждать, что это разделение и специализация совершенно бесполезны или непростительны. Я часто благодарил Бога за телефон, в любой момент мне придется поблагодарить Бога за ланцет, и нет ни одного блестящего специализированного изобретения (кроме, конечно, асбестовой кухонной плиты), которые не могли бы в какой-то момент оказаться необходимыми и прекрасными. Но я не думаю, что самый строгий сторонник специализации будет отрицать, что в этих старых многофункциональных общественных институтах есть элемент единства и универсальности, который вполне может быть сохранен в должной пропорции и в нужном месте. По крайней мере, в духовном плане мы признаем, что необходим некий всесторонний баланс, чтобы уравновесить сумасбродство экспертов. Нетрудно перенести аналогию о ноже на другие, более возвышенные сферы нашей жизни. Религия, бессмертная дева, была мастером на все руки и одновременно слугой всего человечества. Она дала людям и теоретические законы неизменного космоса, и практические правила стремительной и захватывающей игры в нравственность. Она преподавала логику студенту и рассказывала сказки детям; ее задачей было противостоять безымянным богам, страх перед которыми томит все живое, а также позволить нам увидеть серебряный и алый отблеск на улицах, назначить дни для ношения лент и час, когда звонят колокола. Столь широкое применение религии было раздроблено на мелкие частные нужды, так же как очаг был заменен трубами с горячей водой и электрическими лампочками. Романтика ритуала и цветной эмблемы была присвоена самой узкой из всех профессий, современным искусством (так называемым искусством ради искусства), и люди в современном обществе знают, что могут использовать любые символы, покуда не вкладывают в них определенный смысл. Романтика совести растворилась в научной этике: порядочности ради приличия, не рожденной от космических энергий и лишенной цветов искусства. Призыв к неведомым богам, оторванный от этики и космологии, стал просто психологическим исследованием. Все разделилось и все остыло. Скоро мы услышим о специалистах, отделяющих мелодию от слов песни на том основании, что они портят друг друга; и я однажды встретил человека, который открыто выступал за отделение миндаля от изюма. Этот мир – сплошь яростный суд по разводам; тем не менее многие по-прежнему слышат в своей душе гром авторитета человеческой привычки: что Человек сочетал, того ни один человек да не разлучает[119].

Эта книга должна избегать религиозных тем, но найдется, думаю, много людей, религиозных и нерелигиозных, которые признают такую способность служить многим целям своего рода силой и не захотят, чтобы она полностью исчезла из нашей жизни. Применительно к характеру личности даже наши современники считают многогранность достоинством, причем таким, какое часто ускользает от взгляда. Баланс и универсальность были мечтой многих групп людей на протяжении долгих веков. Таким было либеральное образование Аристотеля; универсальное мастерство Леонардо да Винчи и его друзей; августейшее дилетантство аристократов вроде сэра Уильяма Темпла[120] или великого графа Дорсета[121]. В наше время эти свойства проявились в литературе в самых замысловатых и противоречащих друг другу формах, положенных на почти неслышную музыку Уолтером Патером[122] и трубящих сквозь рожок Уолта Уитмена[123]. Но огромное количество людей не могли достичь такой универсальности из-за специфики своей работы. Оговорюсь: не из-за самого факта работы. Леонардо да Винчи, должно быть, работал изрядно, в то время как многие чиновники, деревенские констебли или неуловимые сантехники могут (так кажется со стороны) вообще не выполнять никакой работы и при этом не проявлять признаков аристотелевского универсализма. Что мешает среднему человеку достичь универсальности, так это необходимость быть специалистом: он должен не только выучиться одной профессии, но и освоить ее настолько хорошо, чтобы она содержала его в более или менее безжалостном обществе. Обычно это касается мужчин, всех, от первого охотника до последнего инженера-электрика: каждый должен не просто действовать, но и преуспевать. Нимрод должен быть не только сильным звероловом перед Господом, но и сильным звероловом перед другими звероловами[124]. Инженер-электрик должен быть заправским электриком, иначе его опередят более электрические инженеры. Те самые чудеса человеческого разума, которыми гордится современный мир (и в основном справедливо), были бы невозможны без определенной концентрации ума, которая нарушает чистое равновесие разума больше, чем религиозный фанатизм. Никакая догма не может стеснить нас так, как ужасная поговорка, велящая сапожнику судить не выше сапога. Поэтому самые громкие и самые неистовые выстрелы в нашем мире производятся только в одном направлении и с определенной траекторией: стрелок не может выйти за пределы своего выстрела, и его выстрел часто не достигает цели; астроном не может превзойти свой телескоп, а его телескоп видит не так уж далеко. Все они подобны людям, которые стояли на высокой вершине горы и видели горизонт как единое кольцо, а затем спустились разными путями к разным городам, двигаясь кто медленно, кто быстро. Это правильно; должны быть люди, путешествующие по разным городам; должны быть специалисты; но неужели никто не станет созерцать горизонт? Должно ли все человечество разделиться на хитроумных хирургов и специализированных сантехников? Превратиться ли человечеству в мономаньяка? Традиция решила, что только половина человечества должна быть мономаньяком. Она решила, что в каждом доме должен быть и профессионал, и мастер на все руки. Но она также решила, что мастер на все руки должен быть мастерицей. Она решила, к добру или худу, что специализация и универсализм должны быть разделены между полами. Умение должно принадлежать мужчинам, а мудрость – женщинам. Ибо умение убивает мудрость; это один из печальных и неотвратимых законов.

Но для женщин идеал всеобъемлющей способности или здравого смысла, должно быть, давно уже стерт. Он, наверное, растаял в пугающих ужасных печах амбиций и нетерпеливой техничности. Мужчине пристало быть человеком одной идеи, потому что и оружие у него только одно – его обнажают в бою, и сам человек нагим бросается в бой. Требования мира сего обращены к нему напрямую, а к его жене – косвенно. Короче говоря, он должен (как говорится в книгах про Успех) вложить в дело все возможное; и насколько же малы эти возможности, когда их так сужают! Зачастую куда лучше в человеке то, что он ставит на второе и третье место. Первая скрипка должна пиликать, позабыв, что она – великолепная четвертая волынка, прекрасный пятнадцатый бильярдный кий, рапира, перьевая ручка, партнер в висте, стрелок и образ Божий.

III. Эмансипация семьи

И тут следует заметить, что подобное принуждение человека к специализации не связано с нашей «конкурентной системой»: оно бы проявлялось при любом мыслимом типе коллективизма. Если социалисты откровенно не готовы к ухудшению качества скрипок, телескопов и электрического освещения, они должны оказывать моральное давление на индивидуума, чтобы тот продолжал специализироваться на этих вещах. Только благодаря специализации возникли телескопы, и люди, безусловно, должны оставаться в какой-то степени специалистами, чтобы телескопы продолжали работать. Однако, превратив человека в наемного государственного служащего, вы не помешаете ему думать главным образом о том, как тяжко ему отрабатывать свое жалованье. Есть только один способ сохранить в мире великое легкомыслие и более неспешное мировоззрение, которое соответствует старому видению универсализма. Способ этот состоит в том, чтобы позволить существовать частично защищенной половине человечества; половине, которую навязчивый промышленный спрос хоть и тревожит, но лишь косвенно. Другими словами, в каждой клетке человечества должен быть человек более широкого покроя; не тот, кто «делает все возможное», но та, кто отдает всю себя.

Уже приведенная аналогия с огнем остается наиболее выразительной. Огонь не должен полыхать, как электрический свет, или бурлить кипятком: его суть в том, что он горит ярче воды, а согревает лучше, чем свет. Жена подобна огню, или, выстраивая правильную аналогию, огонь подобен жене. Подобно огню, женщина должна готовить: не преуспевать в кулинарном искусстве, а готовить; готовить лучше, чем ее муж, который зарабатывает на уголь, читая лекции по ботанике или разбивая камни. Подобно огню, женщина должна рассказывать детям сказки, не оригинальные и художественные, но получше тех, что рассказывала бы первоклассная кухарка. Подобно огню, женщина должна освещать и освежать атмосферу не поразительными открытиями или безумными идеями, однако лучше, чем мужчина может сделать это после разбивания камней и чтения лекций. Но не стоит ожидать, что она выдержит подобную универсальную обязанность, если она также должна терпеть прямую жестокость конкурентного или бюрократического труда. Женщина должна быть поваром, но не профессиональным поваром; учительницей, но не профессиональной учительницей; декоратором дома, но не профессиональным декоратором; портнихой, но не профессиональной портнихой. У нее должно быть не одно ремесло, а двадцать увлечений; она, в отличие от мужчины, может развить все свои второстепенные таланты. Это то, к чему действительно стремились женщины с самого начала в своей «изоляции от мира» и «угнетенном состоянии». Женщин удерживали дома не для того, чтобы их ограничить, а чтобы они росли и развивались. Мир вне дома представлял собой сплошные ограничения, лабиринт тесных тропинок, сумасшедший дом мономаньяков. Только частично ограничивая и защищая женщину, можно было позволить ей играть пятью или шестью увлечениями и таким образом приближаться к Богу почти так же, как ребенок, когда он играет в сотню профессий. Но женские занятия, в отличие от детских, были подлинно и почти ужасающе плодотворными; настолько трагически реальными, что ничто, кроме ее универсальности и уравновешенности, не мешало им быть просто смертельно выматывающими. В этом суть моего утверждения об историческом положении женщины. Я не отрицаю, что женщин обижали и даже пытали; но я сомневаюсь, что их когда-либо мучили так, как сейчас их мучают в абсурдной современной попытке сделать их домашними императрицами и конкурентоспособными клерками одновременно. Я не отрицаю, что даже при старой традиции женщинам приходилось тяжелее, чем мужчинам: потому-то мы и снимаем перед ними шляпы. Я не отрицаю, что все эти многообразные женские функции их раздражали; но я настаиваю, что в сохранении разнообразия была некая цель и смысл. Я даже не собираюсь отрицать, что женщина была служанкой; но, по крайней мере, она была главной служанкой.