Гилберт Честертон – Что не так с этим миром (страница 15)
Вот (повторяя заголовок) – вот что не так. Это огромная современная ересь, предлагающая изменить человеческие души, чтобы они соответствовали заданным условиям, вместо того чтобы изменять условия, дабы они соответствовали человеческой душе. Если вываривание мыла действительно несовместимо с братством, тем хуже для мыловарения, а не для братства. Если цивилизация действительно не может ужиться с демократией, тем хуже для цивилизации, а не для демократии. Конечно, было бы лучше вернуться в сельские коммуны, если они в самом деле коммуны. Безусловно, лучше обойтись без мыла, чем без общества. Конечно, мы пожертвовали бы всеми нашими проводами, колесами, системами, специальностями, физикой и сумасшедшими финансами ради получаса счастья, которое часто осеняет товарищей в таверне. Я не говорю, что такая жертва необходима; я только говорю, что принести ее будет легко.
Часть третья
Феминизм, или Заблуждение о женщине
I. Невоинственная суфражистка
В этой главе будет лучше применить ту же последовательность рассуждений, которая потребовалась ради интеллектуальной справедливости в прошлом разделе. Мои основные мысли по женскому вопросу таковы, что многие суфражистки горячо бы их одобрили; и было бы легко заявить о них без всякой связи с текущей полемикой. Но так же, как для начала потребовалось уточнить, что я не поддерживаю империализм, даже в его практическом и популярном смысле, так же кажется более приемлемым заявить то же самое и об избирательном праве женщин в его практическом и популярном смысле. Другими словами, с моей стороны будет честно хотя бы поспешно и поверхностно обозначить мои возражения суфражисткам, прежде чем мы перейдем к тонким вопросам, стоящим за избирательным правом.
Итак, чтобы покончить с этим честным, но неприятным делом, возражение против суфражисток заключается не в их воинственности. Наоборот, они недостаточно воинственны. Революция – дело военное; она обладает всеми достоинствами войны, одно из которых заключается в том, что революция имеет конец. Две стороны сражаются смертоносным оружием, но по определенным правилам чести; победившая партия становится правительством и начинает править. Целью гражданской войны, как и целью любой войны, является мир. Однако суфражистки не могут разжечь гражданскую войну в таком воинственном и решительном смысле: во-первых, потому что они женщины и, во-вторых, потому что их мало. Они могут разжечь кое-что иное, но это совсем другая история. Они не организуют революцию, они организуют анархию: разница между этими понятиями заключается не в уровне насилия, а в качестве результатов и завершенности. Революция по своей природе порождает правительство; анархия порождает лишь еще большую анархию. Люди могут думать что им угодно насчет обезглавливания Карла I[113] или Людовика XVI[114], но они не могут отрицать, что в результате государством правили Брэдшоу[115] и Кромвель[116], а также Карно[117] и Наполеон. Кто-то победил; что-то произошло. Вы можете снести голову короля только один раз. Но шляпу с головы короля вы можете срывать сколько угодно раз. Разрушение конечно, нарушение бесконечно: если восстание принимает форму беспорядка вместо попытки установить новый порядок, ему не будет логического конца, оно может подпитываться самим собой и обновляться вечно. Если бы Наполеон не хотел быть консулом, а хотел бы стать постоянной помехой, он, возможно, сумел бы предотвратить возникновение любого успешного правительства, но его усилия не заслуживали бы достойного имени мятежа.
Именно такая невоинственность суфражисток становится бросающейся в глаза проблемой. Их действия лишены преимуществ абсолютного насилия: их невозможно подвергнуть решающей проверке. Война ужасна, но кое-что она доказывает точно и неопровержимо – количество людей и сверхъестественную доблесть. Выясняются два насущных вопроса: сколько повстанцев живы и сколько готовы умереть. Но крошечное меньшинство, заинтересованное меньшинство, может вечно поддерживать простой беспорядок. В случае с этими женщинами, конечно же, существует еще одно заблуждение, связанное с их полом. Неверно утверждать, будто избирательное право – это лишь вопрос грубой силы. Если мускулы дают человеку право голоса, то его лошадь должна иметь два голоса, а его слон – пять голосов. Истина более тонка, она состоит в том, что физическое проявление силы – инстинктивное оружие мужчины, словно копыта лошади или бивни слона. Всякий бунт – это угроза войны, но женщина размахивает оружием, которое никогда не сможет применить. Существует много видов оружия, которое она могла бы использовать и часто пускает в ход. Если бы, например, все женщины пилили мужей, добиваясь права голоса, они получили бы его через месяц. Но опять же следует помнить, что нужно заставить
Но, вновь очистив совесть от своего чисто политического и, возможно, непопулярного мнения, я вернусь к началу и попытаюсь подойти к этому вопросу более вдумчиво и сочувственно; попытаюсь найти истинные корни положения женщины в западном государстве и причины существующих традиций или, возможно, предрассудков по этому вопросу. И для этого снова необходимо далеко уйти от текущей темы, от современной суфражистки, и вернуться к проблемам хотя и гораздо более старым, но, на мой взгляд, значительно более свежим.
II. Универсальная палка
Окиньте взглядом свою комнату и выберите три или четыре вещи, которые были с человеком от самой зари его истории; те, которые известны нам с древних веков или обнаруживаются у диких племен. Я догадываюсь, что вы увидите нож на столе, палку в углу или огонь в очаге. Вы заметите, что у всех этих вещей есть одна общая черта: ни одна из них не является чем-то специфическим. Каждая из этих исконных вещей универсальна, создана для удовлетворения различных потребностей, и пусть пустопорожние педанты разнюхивают назначение и происхождение какого-то старинного обычая, истина заключается в том, что у обычая было полсотни назначений и сотня истоков. Нож предназначен для рубки веток, нарезки сыра, заточки карандашей, перерезания горла и для множества других изощренных или невинных человеческих целей. Палка предназначена отчасти для того, чтобы поддерживать человека, отчасти чтобы сбить его с ног, отчасти чтобы указывать ею как пальцем, отчасти в качестве балансира для удержания равновесия, отчасти, как и сигарета, чтобы занять руки, отчасти для того, чтобы ею убивать, словно булавой, великана; это и костыль, и дубина; и продолжение пальца, и дополнительная нога. То же самое, конечно, верно и в отношении огня, насчет которого возникли столь причудливые современные теории. Бытует странная фантазия, будто огонь существует для того лишь, чтобы согревать людей. Он существует для того, чтобы согревать людей, освещать их тьму, поднимать им настроение, поджаривать хлеб, проветривать комнаты, жарить каштаны, рассказывать детям истории, отбрасывать тени на стены комнат, кипятить чайники и быть сердцем человеческого дома и тем очагом, за который, как говорили великие язычники, человек должен стоять насмерть.
Отличительная черта современности: люди постоянно предлагают замену старым вещам, и эта замена всегда служит одной цели, в то время как старая вещь служила десяти. Современный человек взмахнет сигаретой вместо палки; он наточит свой карандаш с помощью небольшой точилки для карандашей вместо ножа; и он дерзко предложит согреться у труб отопления вместо огня. У меня есть сомнения по поводу использования точилки для карандашей даже для заточки карандашей и по поводу использования труб с горячей водой даже для обогрева. Но когда мы подумаем обо всех иных нуждах, которые удовлетворяли эти вещи, перед нами предстанет ужасная арлекинада нашей цивилизации. Перед нами как в видении предстанет мир, где человек пытается перерезать себе горло точилкой для карандашей; где человек учится драться на сигаретах, печет булочки на электрических лампах и вынужден искать красные и золотые образы замков на поверхности труб с горячей водой.
Принцип, о котором я говорю, можно заметить повсюду, сравнивая старинные универсальные вещи с современными специализированными вещами. Назначение теодолита – лежать неподвижно, показывая уровень поверхности; назначение палки – свободно раскачиваться под любым углом или вращаться, как само колесо свободы. Назначение скальпеля – делать хирургически точные надрезы; он становится бесполезным, когда используется для фехтования и рубки, для отсечения головы и конечностей. Назначение электрического света – просто освещать (презренная скромность), а назначение асбестовой плиты[118]… Интересно, что же является назначением асбестовой плиты? Если бы человек нашел веревку в пустыне, он мог бы хотя бы пофантазировать обо всем том, что можно сделать с помощью этой веревки; и кое-какие из этих возможностей имеют практический смысл. Он мог буксировать лодку или заарканить лошадь. Он мог поиграть в «колыбель для кошки» или нащипать пакли. Он мог сплести веревочную лестницу и похитить богатую наследницу или перевязать коробки для незамужней тетушки, собравшейся в вояж. Он мог бы научиться завязывать бант или же повеситься. Иначе обстоит дело с несчастным путешественником, которому доведется найти в пустыне телефон. Вы можете позвонить по телефону, но больше вы ничего сделать не можете. И хотя телефонный звонок – одна из великих радостей жизни, она многое теряет, когда некому ответить. Короче говоря, придется выдрать сотню корней, а не один, в попытке искоренить любое из этих седых и примитивных приспособлений. Только с большим трудом современный ученый-социолог может понять, что любой старый подход имеет под собой основу. Но почти у каждого старого подхода есть четыре или пять оснований, на которые он опирается. Почти все старые институты – четвероногие; а некоторые даже сороконожки.