Гилберт Честертон – Что не так с этим миром (страница 13)
Слово «товарищество» сейчас обещает стать таким же ничтожным, как и слово «близость». Есть клубы социалистического толка, где все члены, мужчины и женщины, называют друг друга «товарищ». Насчет этой привычки у меня нет особых эмоций, враждебных или наоборот: в худшем случае это условность, а в лучшем – флирт. Я хочу лишь указать на один рациональный принцип. Если вы решите смешать в кучу все цветы: лилии, георгины, тюльпаны и хризантемы и назовете их всех ромашками, вы обнаружите, что испортили прекрасное слово «ромашка». Если вы решите называть всякую человеческую привязанность товариществом, если вы включите в это понятие уважение юноши к почтенной пророчице; интерес мужчины к прекрасной женщине, которая водит его за нос; отраду философствующего старого чудака в девушке, дерзкой и невинной; завершение злейшей ссоры или начало огромной любви – если вы вздумаете называть все подряд «товариществом», вы ничего не выиграете, вы лишь потеряете слово. Ромашки очевидны, универсальны и откровенны, но это лишь один вид цветов. Товарищество также очевидно, универсально и откровенно, но это только один вид привязанности; оно имеет свои черты, которые немыслимы для любого другого вида отношений. Кто познал истинное товарищество в клубе или в полку, тот знает, что оно безлично. В дискуссионных клубах звучит педантичный призыв, точно соответствующий мужским эмоциям: «Говорите по делу». Женщины разговаривают друг с другом; мужчины говорят по делу, придерживаясь общей темы. Со многими добрыми людьми случалось, что, сидя в кругу пяти лучших друзей и увлекшись обсуждением какой-то системы, они забывали, кто находится рядом. И это свойственно не только интеллектуалам: все мужчины – теоретики, говорят ли они о Боге или о гольфе. Все мужчины способны отвлечься от своей личности, – иными словами, они республиканцы. После захватывающей беседы никто не помнит, кто именно сказал самое интересное. Каждый мужчина говорит с воображаемой толпой, мистическим облаком, именуемым «клуб».
Очевидно, что такая небрежность, важная для коллективных отношений между мужчинами, таит в себе изъяны и опасности. Она – источник плевков и ругани, она по необходимости ведет к ним: честное товарищество не может не быть грубым. В тот момент, когда в мужской дружбе упоминается красота, ноздри забивает некий отвратительный запах. Дружба должна быть физически грязной, чтобы оставаться нравственно чистой: это отношения нараспашку, «без пиджака». Хаос привычек, который всегда возникает в чисто мужском обществе, лечится лишь одним достойным средством: строгой монастырской дисциплиной. Любой, кто видел наших несчастных молодых идеалистов в поселениях Ист-Энда[102], теряющих воротнички в стирке и живущих на консервированном лососе, поймет, почему мудрость святого Бернарда или святого Бенедикта[103] постановила, что, если мужчинам придется жить без женщин, они не должны жить без правил. Нечто подобное этой искусственной аккуратности, конечно, достигается в армии; и армия также во многих отношениях схожа с монастырем, разве что здесь безбрачие обходится без целомудрия. Но эти соображения не относятся к нормальным женатым мужчинам. Их инстинктивная анархия сдерживается беспощадным здравым смыслом другого пола. Есть только один очень робкий вид мужчин, который не боится женщин.
III. Общее видение
Эта мужская любовь к открытому и равноправному товариществу лежит в основе всех демократий и попыток управлять с помощью дебатов: без духа товарищества республика была бы мертвой формулой. Конечно, даже в нынешнем виде дух демократии зачастую сильно отличается от буквы, и пивная часто оказывается лучшим испытанием для него, чем парламент. Демократия применительно к человеку – это не суд большинства и даже не суд всех. Более точно ее можно определить как суд, осуществляемый кем угодно. Я имею в виду, что она основывается на клубной привычке ожидать от совершенно незнакомого человека определенных заведомых свойств, предполагать, что эти свойства неизбежно присущи и ему, и вам. И лишь такие свойства, которые предполагаются у всех, обладают полной силой демократии. Подойдите к окну и посмотрите на первого проходящего мимо человека. Либералы, возможно, добились подавляющего большинства в Англии, но вы бы и пуговицы не поставили на то, что этот человек либерал. Библию, допустим, читают во всех школах и уважают во всех судах, но вы бы и соломинку не поставили на то, что именно этот прохожий верит в Библию. Но вы готовы поспорить на свою недельную зарплату, что он верит, скажем, в необходимость ношения одежды. Вы готовы поспорить, что он ценит физическое мужество и признает власть родителей над детьми. Конечно, он может оказаться тем единственным исключением из миллиона, кто не верит в эти вещи; если уж на то пошло, этот прохожий может оказаться бородатой леди, одетой как мужчина. Но такие исключения не учитываются арифметически: люди, придерживающиеся подобных взглядов, не меньшинство, а монстры. Единственной проверкой всех универсальных догм, обладающих полной демократической силой, остается проверка на человека с улицы. То, что вы первым делом замечаете в новом посетителе пивной, – это и есть английский закон. Первый человек, которого вы видите из окна, – он и есть король Англии.
Упадок таверн, сопутствовавший общему упадку демократии, несомненно, ослабил этот мужской дух равенства. Я помню, как зал, полный социалистов, буквально расхохотался, когда я сказал им, что во всей поэзии нет более прекрасных слов, чем «открытый для публики дом»[104]. Они подумали, что это шутка. Я не могу понять, почему они сочли это шуткой, если они хотят сделать все дома публичными. Но если кто-то желает увидеть настоящий буйный эгалитаризм[105], который необходим (по крайней мере, мужчинам), он может найти его прежде всего в великих кабацких спорах, которые дошли до нас в таких книгах, как «Жизнь Сэмюэла Джонсона» Джеймса Босуэлла[106]. Стоит упомянуть это имя, особенно потому, что современный мир по своему нездоровью обошелся с Джонсоном несправедливо. Говорят, что поведение Джонсона было резким и деспотичным. Да, порой он бывал резок, но никогда не бывал деспотичен. Джонсон ни в коей мере не был деспотом; Джонсон был демагогом: он кричал, споря с кричащей толпой. Сам факт, что он спорил с другими людьми, доказывает, что другим людям позволялось спорить с ним. Сама его свирепость проистекала из идеи равной схватки, как в футболе. Буквальная истина: он орал и стучал по столу, потому что был скромным человеком. Он искренне боялся, что его задавят или даже проигнорируют. Аддисон[107] обладал изысканными манерами и был королем своей компании; он был вежлив со всеми, но выше всех; поэтому его навеки осрамил Поуп:
Джонсон, которому и не снилось стать королем своей компании, был своего рода ирландским членом[108] в своем собственном парламенте. Аддисон был обходительным начальником, и его ненавидели. Джонсон был несносным ровней, и поэтому его любили все, кто его знал, и ему посвящена дивная книга, одно из простых чудес любви.
Доктрина равенства необходима для разговора – уж с этим-то согласится каждый, кто знает, что такое разговор. Вступив в спор за столиком в таверне, самый знаменитый человек на земле пожелал бы остаться незамеченным, лишь бы его блестящие реплики сияли, как звезды, на фоне его безвестности. Для всякого, кто достоин называться мужчиной, нет ничего более холодного и безрадостного, чем считаться королем своей компании. Да, можно сказать, что в мужских видах спорта и игр, кроме великой игры в спор, присутствует соперничество и возможность поражения. Соревнование действительно происходит, но это разгоревшееся ярким пламенем равенство. Игры состязательны, потому что это единственный способ сделать их захватывающими. Но если кто-то сомневается, стоит ли мужчинам навсегда вернуться к идеалу равенства, достаточно напомнить о такой вещи, как гандикап[109]. Если бы мужчины радовались примитивному превосходству, они бы стремились увидеть, как велико такое превосходство; они были бы рады, если бы сильный скакун опередил остальных на много миль. Но мужчинам нравится не торжество превосходящих сил, а борьба равных; и, следовательно, они вводят искусственное равенство даже в соревновательные виды спорта. Грустно осознавать, сколь немногие из тех, кто рассчитывает гандикап в спорте, осознают себя точными и даже суровыми республиканцами.
Нет; реальное возражение против равенства и самоуправления не имеет ничего общего ни с одним из этих свободных и праздничных аспектов человечества; все люди – демократы, когда они счастливы. Философствующий противник демократии может свести свою позицию к трем словам: «демократия не работает».
Прежде чем идти дальше, я попутно выскажу возражение против шаблонной фразы, будто главным оселком человека служит работа. Небеса не работают, они играют. Когда люди свободны, они в большей степени проявляют свою истинную суть; и если я вижу, что в работе люди проявляют себя снобами, а на досуге становятся демократами, я скорее поверю в их праздники. Но именно этот вопрос «работает ли» сбивает нас с толку в разговоре о равенстве; и именно с ним настало время разобраться.