Гилберт Честертон – Что не так с этим миром (страница 12)
Поэтому я говорю откровенно и без намека на уклончивость: империализм в его общепатриотических притязаниях кажется мне и слабым, и пагубным. Это попытка европейской страны создать своего рода бутафорскую Европу, над которой она может доминировать, вместо настоящей Европы, к которой она может лишь быть причастна. Это стремление окружить свою жизнь подчиненными. Идея восстановления Римской империи самостоятельно и лично для себя – мечта, которая преследовала каждую христианскую нацию в той или иной форме – и почти в любой форме становилась ловушкой. Испанцы – последовательный и консервативный народ, поэтому они попытались воплотить Империю в долгоживущих династиях. Французы – свирепый народ, поэтому они дважды создали эту Империю с помощью оружия. Англичане, прежде всего, поэтический и оптимистичный народ, и потому их Империя стала чем-то расплывчатым и все же милым, чем-то далеким и все же родным. Но мечта о могуществе в самых дальних краях все же остается слабостью, пусть и соприродной англичанам; гораздо большей слабостью, чем было золото для Испании или слава для Наполеона. Если бы нам когда-либо пришлось столкнуться с нашими настоящими братьями и соперниками, пришлось бы забыть про все эти фантазии. Не стоит мечтать о противопоставлении австралийских армий немецким, как не стоит мечтать о противопоставлении тасманской скульптуры и французской. Итак, чтобы никто не обвинял меня в сокрытии непопулярных взглядов, я объяснил, почему я не верю в империализм в общепринятом понимании. Я думаю, что он не только причиняет время от времени зло другим народам, но постоянно терзает и ослабляет мой собственный народ. И я подробно описал такой империализм, который представляет собой приятное заблуждение, отчасти для того, чтобы показать, насколько он отличается от более глубокого, более зловещего и вместе с тем более убедительного явления, которое я вынужден для удобства называть в этой главе тем же словом. Чтобы докопаться до корней этого злого и совершенно неанглийского империализма, мы должны вернуться вспять и начать заново с более общего обсуждения первых потребностей человеческого общения.
II. Мудрость и погода
Хочется верить, что большинство понимает: самые обычные вещи не бывают банальными. Рождение скрыто за ширмами именно потому, что это ошеломляющее, ужасное чудо. Смерть и первая любовь, хоть и случаются с каждым, могут заставить сердце остановиться при одной лишь мысли о них. Таковы исходные предпосылки, но решусь утверждать и кое-что еще. По правде говоря, этим универсальным вещам присуща не только странность, но и тонкость, и в итоге самые обычные вещи оказываются самыми сложными. Некоторые люди, имеющие отношение к науке, преодолевают трудности, сводя сложное к простому: так, первую любовь они назовут половым инстинктом, а страх смерти – инстинктом самосохранения. Но это все равно что справиться с трудностью описания зеленых перьев павлина, назвав их синими. Да, синева там присутствует. Но тот факт, что и в романтике, и в
Совершенно ошибочно полагать, что обыденная вещь не может быть утонченной, то есть трудноуловимой и едва определяемой. Салонная песенка моей юности, начинавшаяся словами: «В сумерках, о, мой дорогой…»[95], была довольно вульгарной, но связь между человеческими страстями и сумерками тем не менее изысканна и даже загадочна.
Или возьмем другой очевидный пример: шутки о теще едва ли деликатны, но проблема тещи чрезвычайно деликатна. Теща неуловима, подобно сумеркам. Она – мистическая смесь двух несовместимых вещей – закона и матери[96]. Шутки представляют ее в ложном свете, но они возникают из настоящей человеческой загадки. Журнал «Комические штучки»[97] плохо справляется с такими трудностями, понадобится Джордж Мередит[98] на пике творчества, чтобы преодолеть эти трудности правильно. Наиболее точное изложение проблемы, возможно, таково: дело не в том, что теща непременно противна, а в том, что она вынуждена быть милой.
Но, возможно, лучше взять в качестве иллюстрации какой-нибудь повседневный обычай, презираемый за банальность или даже вульгарность. Возьмем, для примера, обычай говорить о погоде. Стивенсон называет это «низшей точкой доброй беседы». Однако у нас имеются веские причины говорить о погоде, причины сколь же деликатные, столь и глубокие, многослойные – эдакий слоеный пирог здравомыслия. Прежде всего, это жест первобытного поклонения. Надо ведь воззвать к небесам, и начинать с погоды – своего рода языческий способ начинать все с молитвы. Джонс и Браун говорят о погоде, но о ней говорят и Мильтон, и Шелли. Далее, это выражение основной идеи вежливости – равенства. Ибо само слово вежливость (politeness) происходит от греческого слова, означающего гражданство. Слово вежливость (politeness) сродни слову полицейский (policeman) – очаровательная мысль. На самом деле гражданин должен быть более вежливым, чем джентльмен; и, возможно, самым учтивым и элегантным должен быть полицейский. Но хорошие манеры, очевидно, начинаются с умения делиться. Следует поделить зонтик на двоих, а если нет зонта, по крайней мере, разделить дождь со всем его богатым потенциалом для упражнений в остроумии и философствовании. «Ибо Он повелевает солнцу Своему восходить…»[99] Это второй элемент погоды: признание человеческого равенства в том смысле, что все наши шляпы качаются под темно-синим, усыпанным блестками зонтиком вселенной. Из этого вытекает третья полезная составляющая этого обычая. Я имею в виду, что этот обычай связан с телом, с нашим неизбежным телесным братством. Всякое истинное дружелюбие начинается с огня, еды, питья и признания факта дождя или мороза. Тот, кто не желает видеть телесную сторону вещей, – заведомый ханжа, и ему недалеко до «Христианской науки»[100]. В каком-то смысле каждая человеческая душа должна познать на себе великое смирение Воплощения. Каждый человек должен войти в плоть, чтобы встретиться с человечеством.
Одним словом, в одной лишь реплике «прекрасный день» заключена вся великая человеческая идея товарищества. Чистое товарищество – еще одна из самых распространенных и в то же время сбивающих с толку вещей. Нам всем эта идея нравится; тем не менее, когда мы говорим о ней, мы почти всегда говорим глупости, главным образом потому, что она кажется нам проще, чем на самом деле. Но товарищество просто осуществлять, анализировать его намного сложнее. Товарищество составляет в лучшем случае только половину человеческой жизни; другая половина – это любовь, настолько отличающаяся от товарищества, что может показаться, будто она создана для другой вселенной. И я не имею в виду лишь любовь между полами: любая концентрированная страсть, материнская любовь или даже более интенсивные дружеские отношения по своей природе чужды чистому товариществу. Обе составляющие необходимы для жизни, и обе известны в разной степени каждому человеку любого возраста или пола. Но в широком смысле можно сказать, что женщины отстаивают достоинство любви, а мужчины – достоинство товарищества. Я имею в виду, что едва ли мог бы возникнуть сам этот институт, если бы мужчины племени не охраняли его. Привязанности, в которых так талантливы женщины, обладают настолько большей властью и силой, что чистое товарищество было бы смыто, если бы его не берегли и не превозносили в клубах, колледжах, корпорациях, на званых ужинах и в армии. Многие слышали голос, которым хозяйка дома велит мужу не слишком-то задерживаться за курением сигар. Это ужасный голос Любви, стремящейся уничтожить Товарищество.
Всякое истинное товарищество содержит в себе те три элемента, которые я выделил в обычном разговоре о погоде. Во-первых, у него есть своего рода широкая философия, общее небо: мы все находимся в одинаковых космических условиях. Мы все в одной лодке, на «крылатой скале» мистера Герберта Тренча[101]. Во-вторых, эта общность признается как насущная, ибо товарищество – просто человеческая природа, увиденная в том единственном аспекте, в котором мужчины действительно равны. Старые писатели проявляли глубокую мудрость, когда говорили о равенстве мужчин, и они были не менее мудры, не упоминая женщин. Женщины всегда авторитарны; они всегда выше или ниже. Вот почему брак превращается в своего рода поэтические качели. В мире есть только три вещи, которых женщины не понимают, и это – Свобода, Равенство и Братство. Но для мужчин (мало замечаемого в современном мире класса) это все равно что воздух, которым они дышат, и наши самые образованные дамы не смогут ничего понять в мужчинах, пока не примут во внимание этот освежающий дух товарищества. Наконец, товарищество обладает третьим качеством погоды – настойчивостью тела и необходимостью удовлетворять его нужды. Невозможно говорить о товариществе, не принимая вместе с ним сердечную радость совместной трапезы, распития напитков или курения, этого шумного материализма, который многим женщинам кажется просто свинским. Называйте это оргией или таинством, но нельзя умалять его значение: по сути, товарищество – это сопротивление высокомерию индивидуума. Даже вопли и пьяное покачивание очень скромны. В основе буйства лежит некое безумное смирение; желание переплавить отдельную душу в массу неприхотливой мужественности. Это – шумное исповедание слабости всякой плоти. Ни один мужчина не должен быть выше того, что свойственно всем людям. Такое равенство должно быть телесным, грубым и комичным. Мы не только находимся в одной лодке, но вместе страдаем морской болезнью.