Гилберт Честертон – Что не так с этим миром (страница 11)
Современного англичанина, однако, можно сравнить с человеком, который по той или иной причине все никак не попадает в дом, где хотел начать свою семейную жизнь. Этот человек (давайте назовем его Джонсом) всегда желал божественно обыденных вещей: он женился по любви, он выбрал или построил маленький домик, который подходит ему как пальто; он готов стать прадедом и местным божеством. И как только он собирается переселиться в дом, что-то идет не так. Какая-то тирания, личная или политическая, внезапно не пускает его в дом, и он вынужден принимать пищу в палисаднике. Проходящий мимо философ (который, по случайному совпадению, и есть тот человек, который выгнал его) останавливается и, изящно опираясь на ограду, объясняет Джонсу, что тот сейчас живет отважной жизнью, наслаждаясь изобилием от щедрот природы, и таково чаяние о возвышенной жизни будущего. Сам Джонс находит жизнь в палисаднике скорее отважной, чем изобильной, а по весне ему приходится переехать в более убогое жилище. Философ, который выгнал его, зайдя в это жилище с вероятным намерением повысить арендную плату, останавливается, чтобы объяснить: теперь Джонс пребывает в реальности торговых отношений; экономическая борьба между ним и хозяйкой – единственное, из чего в возвышенном будущем может произойти богатство наций. Джонс терпит поражение в экономической борьбе и попадает в работный дом. Философ, который выгнал его, в этот самый момент инспектирующий работный дом, уверяет Джонса, что тот наконец-то оказался в той золотой республике, которая является целью человечества: он находится в равноправном, научном, социалистическом обществе, принадлежащем государству и управляемом государственными служащими, – право же, это и есть видение возвышенного будущего.
Тем не менее наблюдаются признаки того, что иррациональный Джонс все еще грезит по ночам о старой мечте: иметь обычный дом. Он просил так мало, а ему предложили так много. Ему предлагали в качестве взятки миры и системы, ему предлагали Эдем, Утопию и Новый Иерусалим, а он хотел только дом, и в этом ему было отказано.
Такой нравоучительный рассказ вовсе не искажает факты английской истории. Богатые буквально выгоняли бедняков со старых постоялых дворов на дорогу, говоря им, что это путь прогресса. Они буквально загоняли их на фабрики и в современное наемное рабство, все время уверяя, что это единственный путь к богатству и цивилизации. Подобно тому, как они оттащили простолюдина от бесплатной монастырской еды и эля, сказав, что улицы небесные вымощены золотом, так и теперь они оттаскивают его от деревенской еды и эля, говоря, что улицы Лондона вымощены золотом. Как англичанин вошел в мрачные чертоги пуританства, так он вошел в мрачные чертоги индустриализма, услышав, что это врата будущего. До сих пор он только переходил из тюрьмы в тюрьму, во все более темные тюрьмы, потому что кальвинизм открывал лишь одно маленькое окно на небеса. И теперь его тем же образованным и авторитетным тоном просят войти в другие темные чертоги, где он должен сдать в невидимые руки своих детей, свое небольшое имущество и все обычаи своих отцов.
Окажется ли это последнее окошко более привлекательным, чем старые окна пуританства и индустриализма, можно обсудить позже. Но, я думаю, нет никаких сомнений в том, что, если Англии будет навязана какая-то форма коллективизма, она, как и все остальное, будет навязана образованным политическим классом народу, отчасти апатичному, отчасти загипнотизированному. Аристократия будет так же готова «назначить лекарство» коллективизма, как назначала пуританство или манчестеризм[86]: централизованная политическая власть всегда привлекательна для аристократов. Будет не так трудно, как, по-видимому, думают некоторые невинные социалисты, убедить достопочтенного Простака заниматься как поставками молока, так и почтовых марок – за повышенное жалованье. Бернард Шоу заметил, что богатые люди активнее, чем бедные, участвуют в приходских советах, потому что они свободны от «финансовой робости». Английский правящий класс совершенно свободен от финансовой робости. Герцог Сассекс вполне готов быть администратором Сассекса за подходящее вознаграждение. Сэр Уильям Харкорт[87], этот типичный аристократ, сформулировал совершенно правильно. «Мы» (то есть аристократия) «теперь все социалисты».
Но завершить главу я хотел бы не этим выводом. Основная мысль заключается в том, что индустриализм и коллективизм были приняты как необходимость (независимо от того, необходимы ли они в действительности), а не как голые идеалы или объект желания. Никто не любил Манчестерскую школу – ее терпели как единственный способ производства богатства. Никто не любит Марксистскую школу – ее терпят как единственный способ предотвращения бедности. Никто не стремится помешать свободному мужчине владеть собственной фермой или пожилой женщине возделывать свой собственный сад, так же как никто не стремился быть втянутым в бессердечную битву машин. Цель этой главы будет вполне достигнута, если мне удалось показать, что все это крайние средства, отчаянные меры за неимением лучших – как трезвенничество. Я не собираюсь здесь доказывать, что социализм – это яд; достаточно доказать, что это лекарство, а не вино.
Идея частной собственности – универсальной, но частной, идея семей свободных, но все же семей, домашнего очага демократического, но все же домашнего, идея «один человек, один дом» – все это остается подлинным идеалом и магнитом человечества. Мир может принять что-то более официальное и общее, менее человеческое и интимное. Но мир будет похож на женщину с разбитым сердцем, которая вступает в безлюбый брак, потому что не может вступить в брак счастливый. Социализм может стать спасением мира, но не мечтой.
Часть вторая
Империализм, или Заблуждение о человеке
I. Очарование империализма
Я долго искал название для этого раздела и признаюсь, что слово «империализм» – неуклюжая версия того, что я имею в виду. Но никакое другое слово не подходит лучше: термин «милитаризм» еще более обманчив, а «сверхчеловек» превращает в пустышку любую дискуссию, в которой появляется. Возможно, «цезаризм» было бы лучше; но мне требуется обиходное слово, и «империализм», как увидит читатель, охватывает большую часть людей и теорий, которые я собираюсь обсудить.
Небольшое затруднение с терминами усугубляется тем фактом, что я не верю в империализм и в общепринятом смысле, как в разновидность патриотических настроений, однако в Англии общепринятое понимание империализма имеет мало общего с «цезаревым империализмом», который я хотел бы обрисовать. Я не сторонник колониального идеализма Родса[88] и Киплинга, однако я не считаю, как некоторые из его противников, что это наглое творение английской грубости и жадности. Империализм, я думаю, – фикция, созданная не английской жесткостью, но английской мягкостью, в некотором смысле даже английской добротой.
Причины веры в Австралию в основном так же сентиментальны, как и самые сентиментальные причины для веры в рай. Новый Южный Уэльс буквально считается местом, где злые перестают тревожить и усталые находят отдых; то есть – раем для нечестных дядьев и от роду усталых племянников. Британская Колумбия[89] в строгом смысле слова – сказочная страна, мир, в котором волшебная и иррациональная удача сопутствует младшим сыновьям. Столь странный оптимизм насчет дальних краев – известная слабость англичан, и чтобы доказать, что это не холодность или жесткость, вполне достаточно сказать, что такое чувство горячее прочих проповедовал гигант английского сентиментализма – великий Чарльз Диккенс. Финал его романа «Дэвид Копперфильд» нереалистичен не только потому, что оптимистичен, но и потому, что это империалистический финал. Благопристойное британское счастье, задуманное для Дэвида Копперфильда и Агнес, было бы смущено постоянным присутствием безнадежной трагедии Эмили и еще более безнадежного фарса Микобера. Поэтому оба, и Эмили, и Микобер, отправлены в далекую колонию, где с ними происходят изменения без каких-либо видимых причин, за исключением климата. Трагическая женщина обретает покой, а комический мужчина становится ответственным исключительно в результате морского путешествия и первой встречи с кенгуру.
Поэтому единственное возражение против империализма в легком политическом смысле состоит для меня в том, что эта иллюзия комфорта – склонность империи, чье сердце изнемогает, подчеркнуто гордиться своими конечностями, в моих глазах ничуть не более возвышенна, чем склонность старого щеголя, потерявшего разум, все еще гордиться своими ногами. Очевидное уродство и апатию Англии империализм пытается приукрасить легендами о прекрасной юности и героических усилиях на далеких континентах и островах. Человек может сидеть среди убожества Семи Циферблатов[90] и чувствовать, что жизнь невинна и богоподобна в буше или вельде. Точно так же человек мог бы сидеть в убогом окружении Семи Циферблатов и чувствовать, что жизнь невинна и богоподобна в Брикстоне и Сурбитоне[91]. Брикстон и Сурбитон – «новые»; они расширяются; они «ближе к природе» в том смысле, что они пожирают природу милю за милей. Единственное возражение – опровержение самого факта. Молодые люди из Брикстона – не молодые гиганты. Любители Сурбитона – не сплошь языческие поэты, сладостно и сильно воспевающие весну. И жители колоний, если встретиться с ними в реальной жизни, окажутся не молодыми гигантами и не языческими поэтами. В основном это кокни[92], которые утратили последнее понимание реальных вещей, покинув пределы звучания лондонских колоколов. Редьярд Киплинг, человек настоящего, хотя и декадентского гения, окутал их вымышленным гламуром, который уже исчезает. Мистер Киплинг в точном и довольно поразительном смысле является исключением, которое подтверждает правило. Ибо у него есть воображение, хоть восточное и жестокое, но оно у него есть не потому, что он вырос в новой стране, а именно потому, что он вырос в самой что ни на есть древнейшей стране на земле. Он укоренен в прошлом – в азиатском прошлом. Он вряд ли написал бы «Брод на реке Кабул», если бы родился в Мельбурне[93].