Ги Меттан – Великий Цуг (страница 5)

Двуличие, перекладывание ответственности на других, противоречивость и притворство приводили ее в крайнее бешенство.

Абэ вообще казалось, что они живут на разных планетах. Он уважал выбор своей подруги, прекрасно понимая, какая пропасть их разделяет. Он еще не был готов совершить такой же прыжок в неизвестность, о котором мечтала Сапиенсия, переехав в самое сердце Африки. Он не мог согласиться с тем, что человек непрерывно отдаляется не только от природы, но и от собственной человечности. Тем не менее, он внимательно ее слушал.

— Допустим, — сказал он. — Но к чему ты клонишь? Да, люди совершают бесчисленные преступления, да, они способны уничтожить себя и то, что их окружает, но не все они виновны. Что ты сделаешь с невиновными людьми? Почему они должны умереть?

— Кому какое дело до невиновных? — ответила Сапиенсия. — Если бы это было так, ты бы боролся. Ты бы выходил на баррикады. Ты бы требовал справедливости. Но никто не реагирует. Хотя всем все известно. И все всегда все знали. Миссионеры знали, что в Конго жестоко убивают невинных людей. Буржуа, который на бирже вкладывал деньги в хлопок, попивая чай, прекрасно знал о зверствах, которым подвергаются рабы, выращивающие его. Ковбои, сопровождавшие войска при завоевании западной Америки, видели зарубленных саблями младенцев и беременных женщин.

Никто не может быть оправдан из-за незнания. Все лежит на поверхности. Искоренение последних коренных народов. Нарушение договоров. Истребление горилл, слонов, лесов. Массовое насилие и демонизация врага с помощью военной пропаганды. Самоубийства крестьян, погубленных промышленностью и равнодушием. В пригородах сознательно махнули рукой на преступность. Разграбление целых стран и массовая эмиграция миллионов беженцев. Злоупотребление законными и незаконными лекарственными средствами, которые назначают нищим, чтобы те вели себя смирно. Экоцид морей и океанов. Мы знаем о Каяпо, Бушменах, больных детях, иммигрантах из пригородов, тонущих мигрантах, беженцах, спасающихся от наших бомб, о карликовых шимпанзе, гориллах, миллиардах бабочек и птиц, опрыскиваемых глифосатом.

Но мы продолжаем делать вид, что ничего не происходит. Сегодня так же, как и вчера. Когда будущие поколения будут искать ответственных и потребуют справедливости, всегда найдется кто-то, обыкновенный человек, вроде палача Эйхмана, который скажет, что он ничего не знал и лишь выполнял приказы.

Такое умышленное незнание я считаю недостойным, — продолжала Сапиенсия. — Думаю, человечество не заслуживает того, чтобы жить. Оно спокойно может исчезнуть. Оно приносит только разрушения и страдания. Посмотри, в каком состоянии планета! Мы боимся глобального потепления. Мы устраиваем грандиозные саммиты с сотнями лимузинов и самолетов. Мы громогласно ведем борьбу с СО₂. Вскоре исчезнет 90 % природного биоразнообразия. В тишине. Никто и не заметит. Даже самый страшный вирус или самый большой астероид, когда-либо падавший на Землю, не приводили к такому количеству жертв. Говорю же: человечество — это агрессивный вид, ни на что не годный, который вредит всему, что видит, и портит все, до чего прикасается. Любое животное, причинившее хотя бы десятую часть вреда, принесенного человеком, было бы истреблено.

Доходит до того, что человек уничтожает собственные творения, настолько он разрушительный! Все прекрасное, что он изобрел, литературу, живопись, музыку, поэзию, он сейчас оскверняет, марает, стирает с лица земли. Школа превратилась в гигантскую машину по расчистке, где вырывают, сжигают, искореняют многовековую историю, сведения, богатства философии, литературные традиции, ценные языки, полезные обычаи и обряды, тысячелетние религии и наследия, бесценные житейские знания, чтобы навязать одну единственную культуру — научно-техническую. Повсюду распространяются одни и те же монокультуры, так что ни одно дерево, ни одна лесополоса, ни одна птичья песня не помешают механическому поступательному движению коллекционеров дипломов в области маркетинга, управления бизнесом и инженерии.

Иногда я даже задаюсь вопросом, не правы ли террористы, те, кто хочет стереть с лица Земли нынешних вредителей. В конце концов, возможно, зелоты и сикарии были правы в том, что нападали на римских святотатцев, которые оскверняли храм и оскорбляли Бога своим нечестивым присутствием. Один точный удар кинжалом между пластинами их брони, и все было кончено! А слова Нечаева, разве не несут разумного зерна: «На всех парах, через болото; уничтожить как можно больше врагов народного дела; в институтах противостоять тому, что в основе своей имеет государственность и государственные традиции порядка…»? Атака на башни-близнецы в Нью-Йорке была, пожалуй, отличным началом.

Абэ понимал, что Сапиенсия не просто это говорит, а действительно так думает, и это его пугало. За подобные высказывания можно было легко попасть за решетку, даже в странах, провозглашающих свободу и права человека. Разжигание ненависти требовало показательного наказания. Это было равносильно кощунству, нарушению прав человека, богохульству. Людей и за меньшее отправляли в Колизей и на костер. Дремавший в Абэ добросовестный чиновник знал, о чем говорил.

— Ты хочешь сказать, что в этом мире нет ничего и никого, кого можно было бы спасти? Ни одного творения, ни единого Праведника? — оборвал он ее, пока она не успела зайти слишком далеко в своей обличительной речи.

— Мы дошли до той же точки отчаяния, что и Яхве перед Содомом и Гоморрой. Найди мне сотню, десяток, даже одного Праведника в этих двух городах, и я пощажу их. Найди мне хоть одного Раскаявшегося, хоть одного Чистого сердцем, и я подорву себя подальше от него. Но в чем я согласна с тобой, так это в том, что слепому насилию никогда не удавалось ничего изменить, в то время как мы уже видели, как любовь и мир сдвигают горы. Отдаю тебе должное!

Сапиенсия сменила тон, перевела дыхание и, как показалось Абэ, смягчилась:

— Цивилизованный человек отдал швартовы и принес в жертву своих капитанов. Он бороздит волны, почерневшие от рвоты, как тень на борту корабля-призрака. Он сам выбрал свою судьбу и не может никого в этом винить. Ни Бога, от которого он отрекся, ни свои старинные обычаи, которые он отверг. Его новые хозяева борются за право занять адмиральскую каюту. Одни хотели бы форсировать курс на Запад: на Запад, всегда на Запад, только на Запад, а в трюме — другие, кто преклоняется перед Севером, Востоком или Югом!

На верхних палубах — третьи, кто в гневе и нетерпении трубит во все трубы: быстрее! Лево руля! Право руля! Ускорить ход! Увеличить темп! Будущее не ждет! Оно наступает им на пятки, подгоняет, подзадоривает, будущее горячо дышит им в затылки. Шлюпки готовы доставить их в такие места, куда они еще никогда не ступали. К черту рифы! Пусть сильнее грянет буря!

На нижних палубах, лишенных света, снуют бесчисленные толпы. Кишки извергают кислотные пары и языки обжигающего пламени. Все потеют, дерутся, оскорбляют друг друга, гребут и налегают на вёсла, толкают и тянут, чтобы заставить этот огромный механизм действовать, в безумной надежде добраться, наконец, до порта. Еще одно усилие, орут громкоговорители, задавая ритм, остров сокровищ вот-вот появится на горизонте. И вот перед глазами ослепляюще мелькает образ земли обетованной, в голове пляшут образы разноцветных драгоценных камней и райских пейзажей, что удваивает смелость экипажа безумного круизного лайнера.

В самом низу, во влажной духоте зловонных трюмов, безмолвно копошатся безымянные недочеловеки, оглушенные грохотом двигателей и полуослепшие из-за отсутствия солнечного света. Мир призраков, звукоподражателей, которые питаются крохами и подаяниями, но чьи сердца все еще бьются. Время от времени зародыш мятежа захватывает толпу. Грязные ноги врываются в алые коридоры роскошных кают, но быстро сбрасываются обратно в трюмы старшими матросами, снаряженными, как водолазы.

На заднем плане, вслед за этим проклятым судном, в черной пене поднимаются волны мертвой рыбы и токсичных ядов, среди которых несчастные птицы-падальщики с истошными хриплыми криками пытаются найти еще что-нибудь съедобное.

Вот как я вижу судьбу нашего мира, — заключила Сапиенсия. — Мне жаль народы, чьи лидеры некомпетентны, чьих мудрецов заставляют замолчать, а лицемеры выступают по телевидению, — сказала она, цитируя одного из своих любимых авторов.

Она долго молчала. Абэ оценивал огромную пропасть между ними. Наблюдая за миром элит со своего далекого мыса, выслеживая смерть и несправедливость, которые те сеяли повсюду, она накопила гнев, который Абэ мог понять, но не разделял. Его собственная жизнь протекала без серьезных потрясений и драм. Он считал, что с помощью реформ можно решить любую проблему. Он не мог смириться с тем, что «его» цивилизация, в которую он всегда верил, может привести к такой моральной и духовной катастрофе.

Заметив его замешательство, Сапиенсия спросила:

— Может быть, ты считаешь, что я отчаялась? Это не так. Я думаю, что другой мир возможен. Ты же знаешь, что в русском языке нет глагола «avoir» для обозначения обладания конкретными вещами. Используется только глагол «быть». Говорят: «У меня есть дом». Конечно, русские мухлюют и хитрят со своим языком. Но представь себе мир без глагола «avoir». И с глаголом «быть», сведенным к нескольким значениям. Мир, в котором высота и глубина были бы важнее длины и ширины. Разве все не было бы совсем по-другому? В искусстве икебаны человек занимает второстепенное место, сбоку, вдали от Неба и близко к Земле. Он не в центре мира. Возможно множество других жизней. Эту другую жизнь мы должны научиться строить. Вот почему я верю в искупление. Где-то в неизвестном месте есть незнакомец, который может стать нашим спасителем. Чтобы доказать тебе, что я не исключаю эту вероятность, я расскажу тебе последнюю историю, которую я придумала для тебя.