Ги Меттан – Великий Цуг (страница 4)

Но худшее было еще впереди. В мерцающем освещении вестибюля отеля, в ожидании маловероятного ужина, им пришлось выслушать комментарии делегатов. Они не скупились на похвалы мужеству и самоотверженности осажденных. Понятное дело. Там были известные люди: медийный философ, навязывающий свое мнение с безапелляционной уверенностью, которого снимал личный оператор; артхаусный кинорежиссер, который прославился как светский левак; и многие другие принцы придворных СМИ.

Рассказывали друг другу воспоминания о других войнах и опасностях, с которыми мужественно встречались лицом к лицу. Каким только рискам не подвергались, сколько изобличителей врагов и победителей коррупционеров сидело за этими столиками! Чтобы доказать свою храбрость, режиссер начал взбираться по внутренней стене вестибюля с помощью нейлоновой веревки, снятой с брезента. Все стояли, разинув рот от восхищения, в то время как снаружи люди боролись за свое выживание. Когда весь этот бомонд вернется домой, он опубликует статьи и комментарии, не имеющие ничего общего с тем, что Абэ сам почувствовал и увидел.

Эти воспоминания он прокрутил у себя в голове, пока Сапиенсия продолжала говорить. Кто из всех этих героев вызывает наибольшую ненависть? — спрашивал он себя. — Осаждающие со звериной мордой? Осажденные, считаемые невинными жертвами? Или домашние интеллектуалы, которые извлекали выгоду из горя и тех и других, и призывали к еще большей войне с врагами рода человеческого? Он был вынужден признать, что те, кто требовал с трибун смерти быка, были еще более презренными, чем тореадор, которому было поручено нанести смертельный укол штыком. И что те, кто бахвалился идеалами философии и защитой свободы, виновны даже в большей степени, чем палачи.

Он не прерывал Сапиенсию, она продолжала.

— Помнишь ужасную трагедию с Айланом, тем маленьким мальчиком, найденным мертвым на турецком пляже, с погруженным в воду лицом, в красной футболке и синих шортиках? Его фотография обошла весь мир. В течение десяти дней СМИ только об этом и говорили. Медиаагентства, газеты, министры, президенты — все были в шоке. «Если эти необычайно мощные фотографии мертвого сирийского ребенка, выброшенного на берег, не изменят отношение Европы к беженцам, то кто это сделает?» «Фотография Айлана будоражит, потому что она демонстрирует не только ужас трагедии мигрантов, но и фиаско человечества». Громкие заявления следовали одно за другим. Авторы передовых статей неистовствовали: «Это никогда не должно повториться», — клялись на всех языках мира.

Два месяца спустя те, кто призывал к беспощадной расправе над палачами, сами подверглись терактам. Они заперлись в своей крепости, поспешив забыть о своих обещаниях. По сей день десятки беженцев продолжают тонуть в водах Средиземного моря.

Тонны бумаги были исписаны, не принеся никакой пользы. Десять тысяч детей погибли в результате бомбардировок в Йемене при абсолютном безразличии. Ни фотографий, ни возмущения. Ни камер, ни действий НПО. Тихое убийство — это убийство, которое игнорируется.

Затем, сменив тон, Сапиенсия с вызовом повернулась к Абэ:

— У животных, например, нет голоса, чтобы жаловаться на свои страдания.

Абэ уставился на стену, которая внезапно поразила его своей убогостью. Кроме нескольких необходимых предметов мебели, в доме Сапиенсии не было никаких украшений и личных вещей. Добровольный аскетизм, без сомнения. Они сидели в двух креслах из ротанга. Между ними был невысокий столик. И все, ну или почти все.

У Абэ появилось желание вернуться в отель, но он передумал и решил снова ее поддеть:

— Нельзя ставить людей и животных на одну ступень. Ты все равно не станешь отрицать их различия!

— А почему бы и нет? — возразила Сапиенсия. — В основе массового уничтожения животных лежит тот же дух превосходства, та же воля к разделению, то же стремление к отдалению. Палач всегда ставит себя выше своей жертвы, будь то человек или животное. Как будто человек не такое же животное, как любое другое, и даже хуже других. Я чувствую себя ближе к своей собаке, чем ко многим людям, которых я встречаю на улице. По крайней мере, моя собака меня любит! Она любит меня так, как никогда не полюбит ни один человек. Почему — я человек, а она животное, — мы должны быть совершенно чужими друг другу, если она понимает меня лучше, чем любой человек? Неужели животные — это просто звери? Жестокие существа, пожирающие друг друга? Кто самый страшный хищник? Волк? Лев? Акула? Или человек, ангел-губитель, который ежедневно убивает четыре миллиарда своих собратьев животных, чтобы удовлетворить свои аппетиты? Четыре миллиарда, тысяча четыреста миллиардов в год! Семьдесят два миллиарда цыплят и шестьсот миллиардов морских организмов и рыб! Все беззащитные существа, которые, как известно, способны чувствовать боль и страдания.

Абэ показалось, что он нащупал слабое место в аргументации Сапиенсии. Он ухватился за шанс, который она ему предоставила:

— Ты обвиняешь людей в убийстве животных. Но как ты можешь упрекать других, если сама ешь мясо и рыбу, кормишь свою собаку мясными консервами?

Но Сапиенсию не так просто было выбить из колеи.

— Я не говорила, что никогда не убивала животных. Я признаю, что виновата, и не пытаюсь переложить вину на других или на свою собаку. Я не обвиняю своего мясника или мои гены всеядного животного. Я беру на себя ответственность. Когда я была маленькой, я жила на ферме. Каждый вечер мама заставляла меня относить остатки ужина свинье. Услышав, как я подхожу, та довольно хрюкала при мысли о предстоящей трапезе. Несмотря на запах, я привязалась к ней. Каково же было мое горе, когда в один хмурый ноябрьский день ее зарезали на заднем дворе. Я слышала ее предсмертный визг. Я побежала прятаться под мамину юбку. На кухне мама приготовила кровяные колбаски. За обедом, прочитав молитву, мы их съели. Даже сегодня у меня в ушах стоит тот душераздирающий визг. С тех пор я очень бережно отношусь к свиньям.

В Сибири, когда аборигенам нужно убить северного оленя, его ловят, забивают, разделывают и съедают за несколько часов. Если кто-то оставляет жир на кости или остатки мяса в миске, на него косо смотрят. Это приносит несчастье. Это может навлечь болезни и бесплодие. В Амазонии, если ловят крокодила, через час от него уже ничего не остается. С него снимают кожу, отскабливают, чистят и утилизируют до последней косточки, одновременно молясь за упокой его души. Я не отвергаю насилие, которое кормит, я отвергаю насилие, которое разрушает, насилие, которое отрицает, скрытое насилие, которое прячется под личиной науки. Пытки лабораторных животных во имя знаний, которые могли бы быть приобретены иначе, кажутся мне более жестокими, чем поведение оленеводов. Меня возмущает двуличие лицемеров, которые порицают лесного охотника и фермера, чтобы получше оправдать целые фабрики смерти.

Как расценивать гибель насекомых? Истребление путем отравления миллиардов и миллиардов насекомых, жуков, муравьев, пчел, мух, пауков и червей, которые настолько невзрачные, что у них нет шанса вызвать сожаление? А как насчет миллиардов деревьев, кустов, цветов, растений, которые мы уничтожаем безо всякой причины, миллионов гектаров леса, которые мы вырубаем, чтобы освободить место для промышленных монокультур, без которых мы раньше отлично справлялись?

В Монголии и Андах никогда не выпьют, не пролив несколько капель алкоголя на землю в качестве подношения богам или Матери-природе. Уважаю! Я не отрицаю, что наша плоть должна питаться плотью других живых существ, животных или растений. Я просто говорю, что без них невозможна ни человеческая жизнь, ни жизнь вообще.

Я утверждаю, что эта тесная связь с живым простирается за пределы разумных существ, до глубин морей и горных вершин, до вод рек и слоев атмосферы. Горы и скалы поднимаются, нагреваются, остывают, выветриваются, размываются и разрушаются в пыль, которую разносит ветер. Вода образует капли, которые превращаются в кристаллы льда и поднимаются в небо в виде кучево-дождевых облаков. Во всем есть жизнь, даже в самых инертных минералах!

Что с нами станет, когда исчезнет последний зверь, когда улетит последняя бабочка, когда расцветет последний цветок?

Абэ был вынужден признать, что он никогда не задавал себе этих вопросов. Он был человеком умеренным и здравомыслящим. Он с готовностью признавал, что мир несовершенен. Но он считал, что нужно смириться с этим. Он был готов отвечать за себя, не за других. Он не чувствовал именно себя виноватым в гармонии и дисгармонии Вселенной. Напротив, будучи сотрудником международной организации, он считал, что сражается за «улучшение мира», как говорили в его среде. Он помогал компаниям и богатым бизнесменам находить компромисс с обществом. Иногда он даже убеждал их платить налоги и участвовать в жизни общества. Он консультировал благотворительные фонды, выступал на конференциях по устойчивому развитию, поддерживал гуманитарные инициативы, выделял стипендии нуждающимся студентам. Это казалось ему абсолютно нравственным.

Сапиенсия нравилась Абэ дерзостью, святой яростью, взрывоопасным нравом, похожим на гранату с выдернутой чекой. Она вырывала его из маленького стерильного мирка. Ему нравились ее нонконформистские восприимчивость и мировоззрение. Сапиенсия жила так же, как общалась. Вернее: она жила тем, что говорила. Она не могла думать одно, а поступать по-другому. Она улавливала малейшие колебания, была начеку, натянутая, как струна скрипки, готовая лопнуть при малейшей фальшивой ноте.