Ги Меттан – Великий Цуг (страница 3)
— Это было очень давно. С тех пор мы продвинулись вперед. Мы закрепили права человека, сформировали международное сообщество, создали неправительственные организации, — попытался возразить Абэ.
Сапиенсия никак не отреагировала.
— Черчилль считал себя средоточием лучших достижений цивилизации, в то время как остальные заслуживали лишь огня и свинца. Испанцы опустошили Латинскую Америку. Бельгийцы плетьми истязали конголезцев и собирали отрубленные руки в корзины. Американцы изгнали индейские племена и присвоили их территории. А что насчет французов в Алжире и немцев в Намибии? Не говоря уже о пятнадцати миллионах африканцев, вывезенных в качестве рабов, и пятнадцати миллионах других, убитых во времена работорговли.
Ты думаешь, сегодня что-то сильно поменялось? Конечно, рабов больше не отправляют гнить в трюмах. А как же те тысячи безымянных людей, которые строят наши стадионы, убирают наши улицы, лечат нас, подтирают наших детей, моют наших стариков, в то время как их новые хозяева отдыхают на яхтах за триста миллионов, разве мы относимся к ним не как к рабам? Они такие же невидимки, недочеловеки. Машина по производству дикарей работает на полную мощность. Их принадлежность к человеческому роду определяется теперь не размерами их черепов или наличием у них души, а количеством демократии, знаний, капитала, которым якобы они обладают.
А когда беззащитные отказываются играть в общую игру, их всегда могут к этому принудить, либо подтолкнув их к незаконным действиям, либо под предлогом защиты Прогресса, Цивилизации, Рынка. Среди порабощенных народов всегда найдется фанатик, который подожжет Рейхстаг, а среди массы добродетельных цивилизованных людей — толпа, которая будет рукоплескать последовавшему наказанию.
Кто сейчас вспомнит, как в 1900 году, за четырнадцать лет до того, как устроить величайшую бойню в истории человечества, герои стран-наследниц европейского Просвещения выстраивали в ряд отрубленные головы восставших китайцев на стенах Запретного города, одновременно отправляя победоносные войска в кровопролитные рейды для устрашения и массовых убийств в провинциях? Это те же люди, которые колотили бронзовые вазы в императорских дворцах, чтобы соскоблить с них сусальное золото. Упрямо считая себя выше других, мы даже не осознаем своих преступлений. В заключение тирады, она процитировала эти строки из стихотворения Элюара:
Теперь Абэ гораздо лучше понимал, почему Сапиенсия отказалась от уготованного ей пути и поселилась в этой жаркой пыльной полной страданий стране. Подобно тем христианским отшельникам, которые уходили вглубь пустынь на закате Римской империи, она больше не могла выносить лицемерия и псевдосострадания. Она порвала со старым миром, чтобы снова обрести то единственное, что имело для нее значение: сердечные отношения и свободу духа.
В его памяти всплыли жестокие слова Эме Сезера. Он произнес их наизусть мысленно:
«Да, стоило бы в деталях, клинически изучить ход мыслей Гитлера и логику гитлеризма, и показать благовоспитанному, с гуманистическими взглядами, христианину-буржуа двадцатого века, что он носит в себе Гитлера, но не догадывается об этом, что Гитлер живет в нем, что Гитлер — его демон, и если он его порицает, то лишь из-за отсутствия логики. В сущности, он не может ему простить не само преступление, преступление против человека, не унижение человека само по себе, а то, что преступление было именно против белого человека, что это было унижение белого человека, и что он применил к Европе колониальные методы, которые до сих пор применялись только к арабам в Алжире, кули в Индии и неграм в Африке».
Он понимал, что чувствовала Сапиенсия, когда упоминала этот эпизод из жизни Черчилля. Для видимости он попытался мягко возразить ей:
— Ты права. Но это было вчера, в эпоху колоний и безудержной алчности. Сегодня мы осознали свои преступления и больше так не поступаем. Мы чтим международные договоренности.
В ироничном взгляде Сапиенсии читалась признательность, как будто она ожидала этого замечания и была благодарна Абэ за то, что он дал ей возможность уточнить свою мысль:
— Говоришь — вчера. Сегодня мы поступаем еще хуже, хоть и стараемся соблюдать приличия. Мы больше не выставляем отрубленные головы на парапетах мостов и не вешаем людей на деревьях или телеграфных столбах. Вместо этого мы убиваем, сидя на рабочих местах, в окружении мониторов. Мы убиваем на расстоянии и опосредованно, с помощью беспилотников, ракет, высотных бомбардировщиков, частных военных компаний. Оранжевая пунктирная линия на зеленом фоне — раз, и нет больше врага демократии и свободного рынка! Главнокомандующий в рубашке и в брюках, окруженный своими придворными, следит за ходом боевых действий на мониторе, потягивая «Колу Зеро». Исчезли кровь, растерзанные трупы, окровавленные головы и руки, мучения общественности, обеспокоенной тем, как расходуются ее налоги. Кто знает, может быть, на кону стоит обещание впоследствии получить Нобелевскую премию мира.
Сапиенсия стала выходить из себя.
— Мы подвергаем жесткой критике русских на Украине. Но мы поступили гораздо хуже. В Хиросиме и Нагасаки, например, были убиты десятки тысяч ни в чем не повинных мирных жителей. Мы использовали кассетные бомбы и снаряды с обедненным ураном, которые убивают медленно и продолжают убивать после того, как телевизионщики уехали. Мы злоупотребляем санкциями, которые разрушают экономику, сеют голод, разрушают здравоохранение, закрывают школы.
Вот что делает войну хорошей и чистой в наши дни, войну без смертей с нашей стороны, войну без виновных, безликую. Анонимная лицензия на убийство, с одобрения трибунала средств массовой информации, которая рада заслуженно наказать врагов свободы и прав человека.
Ведь проклятое фарисейство, показное благочестие, которое подталкивает занимать первые места в синагоге и на сцене, отрицая свои собственные преступления, все еще живо.
Абэ захотелось прервать дискуссию, принявшую неожиданный оборот. В то же время он не мог не согласиться со своей бывшей коллегой. Он вспомнил случай, который произошел с ним в одном балканском городе, во время гражданской войны. То же могло произойти где угодно. Население оказалось в ловушке, никто не мог ни войти в город, ни выйти. Жилые районы периодически обстреливали. Слишком смелых или неосторожных прохожих убивали пулеметным и снайперским огнем. Воздушный мост и гуманитарный коридор обеспечивали запасами продовольствия, в то время как миротворческие силы ООН на красивых белых бронетранспортерах должны были обеспечивать безопасность жителей и разделять воюющие стороны.
Эта война, широко освещаемая СМИ, привлекла внимание многих представителей интеллигенции. Журналисты и репортеры достали из шкафов свой армейский камуфляж. Телевизионные бригады, сопровождаемые фиксерами[2], выглядели еще более по-военному, чем обе воюющие стороны. Роли были распределены с самого начала, раз и навсегда. Осажденные были жертвами, а атакующие — палачами. Ничто не могло и не должно было порочить чистоту установленного таким образом изложения дел. Особенно это касалось фактов.
И вот там ожидалось прибытие делегации светил международной прессы и интеллектуальной номенклатуры из западных столиц, которая должна была расхваливать храбрость доброго Давида против злого Голиафа, хотя реальный баланс сил на месте показал бы обратное. Абэ было поручено сопровождать этих людей во всех перемещениях.
После того, как большой военно-транспортный самолет выплюнул груз из двух десятков делегатов, поднялась волна возбуждения. От ощущения того, что прямо на глазах вершится история, колотилось сердце. Вскоре эта компания переместилась в полуразрушенную гостиницу-люкс. Стекла в номерах пострадали в результате боев. Они держались с помощью бумажного скотча, что добавляло драматизма и военной экзотики. Первый вечер все обустраивались в комнатах, знакомились с товарищами по приключению и обменивались визитными карточками. На следующий день делегация, щедро обеспеченная пуленепробиваемыми жилетами, была разделена на небольшие группы, чтобы поместиться в тесные бронированные машины, которые должны были доставить всех в город. Целью было встретиться с тщательно отобранными местными жителями и представителями власти, чтобы услышать их истории.
Друг попросил Абэ навестить его родственников и передать им немного твердой валюты, которая всегда нужна в чрезвычайной ситуации. В свою очередь они отдали ему пачки девальвированных денег, свои сбережения, которые, как оказалось при предъявлении в кассе банка, почти ничего не стоили. Хозяева рассказали Абэ, что они принадлежат к неправильному лагерю. В них стреляли их друзья, рассредоточенные на возвышенностях, а ставшие врагами соседи грабили их, втридорога продавая хлеб и молоко для детей.
Это давало совсем иное представление о той войне. После обязательного визита в президентский дворец, усиленно охраняемый бандой тонтон-макутов, одетых в цвета хаки, делегация должна была встретиться с коллегами. Вместе они восхваляли дружбу народов, многоэтнические идеалы и страсть к свободе, которыми они руководствовались в своей борьбе с отчаянным врагом, не имеющим ни стыда, ни совести. Абэ мог бы поверить этим красивым речам, если бы один из счастливых хранителей этих вечных ценностей незаметно не вручил ему небольшой дневник, в котором он рассказал о тех страданиях, которые ему пришлось пережить. Все, что в тот момент происходило вокруг, было обманом и лицемерием.