Гертруда Атертон – Черные волы (страница 9)

Она обвела избранных гостей обезоруживающей улыбкой. Они поняли: к ним её слова не относились.

Клэверинг заговорил с жаром:

— Зачем вам скучать на светских приёмах? Если вы хотите собрать деньги для детей, я не только начну кампанию в своей колонке, но и познакомлю вас с несколькими влиятельными редакторами — или приведу их сюда, — поспешно добавил он, заметив изумление в её глазах. — Они с величайшей охотой вам помогут. Им достаточно с вами познакомиться…

— Всё это прекрасно, — перебил судья Трент, который, как и остальные пожилые джентльмены, сердито смотрел на знаменитого молодого фельетониста, ежедневно поучавшего своих восхищённых читателей. — Но для сбора крупных сумм нужен комитет, а никакой комитет — в такого рода деле — не принесёт пользы без имён светских дам, известных нашей демократической публике, ежедневно поглощающей светскую хронику, не хуже королев экрана.

— Что ж… Не знаю. Надо подумать. Такого шага нельзя делать необдуманно.

Клэверинг перехватил быстрый взгляд, которым она обменялась с судьёй Трентом, и старый джентльмен, склонившись над рыбой, поджал губы в самодовольной усмешке посвящённого.

«Чёрт бы его побрал! — подумал Клэверинг. — Он знает всю правду и посмеивается над нами втихомолку».

Мадам Заттиани изящно перевела разговор на европейскую политику, и он наблюдал за ней с видом стороннего зрителя. Отношение Трента к ней его забавляло. В нём было больше почтения и восхищения, чем влюблённости… При всём своём очаровании она была уже не первой молодости, а возбудить вкус этого стареющего гурмана мог лишь незрелый плод. Но двое других! Клэверинг сардонически улыбнулся. Динвидди ловил каждое её слово и почти не ел. Он был очень красивым мужчиной, несмотря на блестящую лысину и густые белые усы. Черты лица тонкие и правильные, глаза, хотя и несколько выпуклые, ясные, голубые, кожа чистая, фигура лишь слегка располнела. Ему было всего шестьдесят два.

Осборн, которому на вид едва исполнилось пятьдесят, был достаточно хорош собой и умён, чтобы заинтересовать любую женщину. Он тоже проявлял удивительное равнодушие к превосходному обеду, а ведь оба джентльмена достигли того возраста, когда, пусть из тщеславия и заботы о пищеварении ещё остерегаешься излишеств, самые искренние радости находишь за столом.

То, что, несмотря на намеренную отчуждённость, она обладала необычайной чувственной притягательностью, Клэверинг, конечно, понял с самого начала. Разве этого не почувствовал каждый мужчина на премьерах? Красоты в Нью-Йорке было с избытком. Чтобы незнакомка, даже окружённая тайной, могла так завладеть вниманием пресыщенных ньюйоркцев и удержать его, она должна была обладать не только необычной внешностью, но и тем единственным неотразимым магнетизмом. Даже театральные критики, которые выглядели так, словно ненавидят всех на свете, смотрели на неё с редким для них одобрением.

Но сегодня Клэверинг увидел нечто большее, чем природную притягательность, за которую она не отвечала и к которой до сих пор казалась странно равнодушной. Теперь перед ним явно было обаяние, пущенное в ход. Она блистала и старалась: говорила о хаосе, всё ещё именуемом Европой, ярко, с поразительной ясностью, и было очевидно, что её знания почерпнуты не из газет и салонных пересудов. До войны она, несомненно, была лично знакома со многими государственными деятелями и столь же несомненно продолжала встречаться с ними в Вене и Будапеште при всех последующих переменах, независимо от того, находились они у власти или нет. Старую германскую военную партию она ненавидела безоговорочно, а о покойном правителе двуединой монархии и его тоскующем по престолу наследнике отзывалась без малейшего почтения. Подобно другим мыслящим людям, она считала большевизм неизбежной стадией для столь отсталой и невежественной страны, как Россия, но, к его удивлению, республиканский идеал правления признавала высшим из всего, что до сих пор создал ограниченный человеческий разум, ещё весьма далёкий от последней и наивысшей ступени развития. По её мнению, единственная надежда нынешней цивилизации заключалась в том, чтобы любой ценой не допустить прихода пролетариата к власти, пока правящие классы и работодатели не наберутся достаточно мудрости, чтобы примириться с ним и относиться к нему с той же беспристрастной справедливостью, какую они ныне приберегают для себя. «И заняться собственным воспитанием в духе книги „Становление разума“», — вставил Клэверинг. Иначе за любой победой масс последуют те же страшные последствия, что в России, — иными словами, те же, какими с начала истории сопровождались все восстания рабов. Когда угнетённый, никогда не знавший ничего, кроме своего унижения, со всеми страданиями и вопиющей несправедливостью, какие заключены в этом слове, оказывается наверху, он неизбежно начинает мучить и убивать прежних угнетателей. Ему недостаёт ума предвидеть конечную бессмысленность своих поступков или понять, что единственная надежда мира — равная справедливость для всех классов. Он лишь утоляет первобытную жажду мести, сегодня точно такую же, как во время первого восстания рабов в Риме; режет, убивает, разрушает, а затем падает под собственной тяжестью, и уцелевшие разумные люди восстанавливают цивилизацию из руин.

— Беда в том, что у тех, кто её восстанавливает, ума всегда немного недостаёт, и через некоторое время всё приходится начинать заново…

Это был отнюдь не монолог: мысли рождались в обмене доводами с мистером Осборном, считавшим, что требованиям рабочих нельзя уступать ни на дюйм, и с мистером Динвидди, который с тех пор, как сблизился с Искушёнными, смутно ожидал какого-то идеального обновления общественного строя, хотя социализм у них уже несколько вышел из моды, а большевизм давно отправили на чердак.

Но политические взгляды мадам Заттиани, при всей их здравости, занимали Клэверинга не особенно. Европейки её круга, пусть и не столь свободомыслящие, всегда рассуждали о политике толково. Гораздо больше его занимало её намеренное, вполне сознательное стремление поработить обоих мужчин, сидевших рядом, — и полный успех этого стремления. Изредка она бросала ему слово, а однажды, как ему показалось, удостоила его взгляда, в котором мелькнуло тайное насмешливое понимание; но он был рад, что остаётся на внешнем краю этого зачарованного полукруга. Достаточно наблюдать с относительно безопасного расстояния. Наступит ли затем его черёд, или она лишь намерена так заморочить головы этим старикам, чтобы в их восторженных умах не осталось места ни для подозрений, ни для критики? Он, несомненно, слишком чужой… Она бросила на него ещё один взгляд… Не отведена ли ему роль сочувствующего друга?

Затем она принялась разговорить Динвидди и Осборна, и ему показалось, что дело не только в искусстве опытной хозяйки. Оба говорили хорошо, были умны и осведомлены, и он сам с интересом слушал их рассуждения об американской политике. Судья, чьё пищеварение оставалось безупречным, был всецело занят шампанским и обедом. В выражении её лица, пока она слушала то одного, то другого, изо всех сил старавшихся её развлечь, было что-то тревожное, почти тоскливо-ждущее. У этих двух мужчин её собственного круга были приятные, чёткие, хорошо поставленные голоса; лучше воспитанных мужчин она не встречала и в Европе, а держались они так же галантно, как в молодости. Он на мгновение представил, какими повесами они, должно быть, были. Ни один не женился, но оба некогда пылко любили, и стареющие женщины до сих пор говорили о них с нежной усмешкой. А ведь изменилась только оболочка. Они вели достаточно порядочную жизнь и, несомненно, могли и теперь полюбить искренне и романтически. Собственно, они словно нарочно подтверждали эту возможность — с вечным мужским простодушием. И всё же природа сыграла с ними такую подлую шутку. Молодое сердце в старой оболочке. Взрослые мальчики, одной ногой стоящие в могиле. Чтобы заслужить расположение женщины, им оставалось полагаться лишь на ум и обходительность, тогда как она мечтала о мужчине с густой шевелюрой над мозгами и с притягательной силой ровесника, на которую могла бы отозваться её собственная. Бедные старые боевые петухи! Какая же негодяйка природа… Или это всего лишь тирания Идеи, тщательно внушённой на заре общественной жизни, наряду с прочими произвольными законами, ради продолжения рода? Фетиш тела. Голый материализм… Впрочем, им приходилось не так тяжело, как женщинам, пережившим пору своего главного предназначения. За ними, по крайней мере, оставалось право добиваться; да и бессмертная мужская самоуверенность — в конце концов, величайший утешительный дар природы — никогда их не покидала.

Клэверингу пришло в голову, что она проводит какой-то опыт и над собой, а не просто смущает и пленяет этих почтенных джентльменов материнского поколения. Но зачем? То небрежно вступая в разговор, то совсем от него отстраняясь, он наблюдал за ней со всё большим, теперь уже совершенно беспристрастным интересом. Ему почти чудилось, что она старается быть чем-то большим, чем любезная и приветливая хозяйка, что намеренно пытается увидеть в них мужчин, имеющих полное право очаровать женщину её лет и красоты. Что ж, такое уже бывало. Немолодые мужчины, обладавшие обаянием и характером, завоёвывали и удерживали любовь женщин на целых тридцать лет моложе. Возможно, она принадлежала к тому замечательному меньшинству, которое отказывалось подчиняться Древней Идее — железному закону, созданному дальновидными мужчинами, когда Земля была молода и малолюдна… И всё же — откуда эта странная настойчивость, это… понять было невозможно… Несомненно, его живое воображение разыгрывалось. Вероятно, она просто была участлива… Но ближе к концу обеда её поведение изменилось, хотя и слишком неуловимо, чтобы это заметил кто-нибудь, кроме стороннего наблюдателя. Клэверингу показалось, что под всё ещё оживлённым лицом в ней что-то умерло. Он увидел, как её взгляд скользнул с лысины Динвидди на плоскую щёку Осборна… Губа искривилась, в глазах вспыхнуло яростное презрение, прежде чем она поспешно опустила веки… Ему показалось, что она с радостью встала из-за стола.