Гертруда Атертон – Черные волы (страница 11)

— Но я думал, европейские мужчины не такие слепые поклонники молодости, как мы.

— Да, до известного предела. Мэри была слишком умна, слишком блистательна, слишком осведомлена во всём, о чём говорят в салонах, чтобы мужчины когда-нибудь перестали к ней тянуться. Но как всё изменилось! В Европе и у совсем пожилых женщин бывают любовные связи, однако, увы, свести мужчину с ума они уже не могут. Тут опыт встречается с опытом, есть духовная близость, раздувание старого пепла — или страсть, созданная воображением. Очень печальна жизнь женщин, превративших мужчин в предмет культа, а в этом искусстве европейка достигла высшего совершенства.

Запоздавший занавес поднялся, и зал умолк. Публика премьер, в отличие от менее избранной, никогда не позорит себя шёпотом и болтовнёй, пока актёры на сцене.

В конце этого, последнего, акта, когда зрители уже стоя неистово аплодировали и чуть ли не воем требовали автора «первого подлинного успеха сезона», Клэверинг и мадам Заттиани быстро направились к выходу. Ещё несколько человек тоже спешили прочь: такси занимали их больше, чем авторы.

Он помог ей сесть в автомобиль, и она предложила ему поехать с ней — съесть сандвич и выпить виски с содовой. Он на мгновение замялся.

— С удовольствием, — сказал он. — Но я, пожалуй, пройдусь. Так… так будет лучше.

— А!

Странное выражение, за ту секунду, что оно продержалось на её лице, словно изгнало из него и молодость, и красоту; оно отразилось даже в ноздрях. Назвать его сардонической насмешкой было бы недостаточно. Затем оно исчезло, и она ласково сказала:

— Вы очень предупредительны. Буду вас ждать.

Пешком он не пошёл. Он взял такси.

XI

Она открыла дверь, когда он взбегал по ступеням.

— Я никогда не заставляю слуг дожидаться меня, — сказала она. — Судья Трент предупредил, что в Америке прислугу так же трудно удержать, как найти, и приходится ей потакать. Когда я подумаю, сколько плачу этим избалованным созданиям и сколько еды они поглощают, а потом вспомню моих полуголодных друзей в Австрии, мне становится дурно — дурно!

Возразить против заключённой в этих словах непреложной истины было нечего, и Клэверинг молча последовал за ней в библиотеку. В камине ещё горели дрова; он поспешно подбросил новых. Они наскоро поужинали стоя, затем сели в мягкие кресла по обе стороны очага.

— Почему бы вам не привезти сюда своих слуг? — спросил он. — Со временем демократия, возможно, их испортит, но пока вы жили бы с удобствами. Горничную-то вы, конечно, привезли?

— С самого начала войны и до последнего времени у меня не было горничной. Я почти не выходила из госпиталя. Бог знает, где остальные мои слуги. Молодых мужчин мобилизовали, а те, кто вернулся живым, либо погибли во время революции, либо сами стали революционерами. Новое правительство, несомненно, превратило бы будапештский дворец Мэри в многоквартирный дом, если бы там всё ещё не помещался госпиталь. Мы уехали во время революции и жили в Вене. Слуги, заражённые большевизмом, были бы ещё хуже здешних.

— Вам приходилось бывать в опасности?

— О, много раз, — равнодушно ответила она. — А кому не приходилось?

— Это и подорвало силы вашей кузины?

— И это, и тяжёлая работа в Вене: она пыталась помогать нуждающимся, сама едва не голодая. Денег у нас, разумеется, почти не было, пока правительство Соединённых Штатов не вернуло наше имущество.

— Когда она поправится, то приедет к вам?

— Нет, Мэри Заттиани больше никто не увидит.

— Вот как? Всё настолько плохо? Её друзья будут огорчены. Насколько я понимаю, до войны они время от времени виделись с ней за границей, особенно миссис Оглторп. Этот старый круг очень предан своим.

— Предан! О да, они преданны. Миссис Оглторп готова была сдать меня полиции. Кажется, она вообразила, будто я убила Мэри — несомненно, во время революции, когда это было совсем нетрудно. И, по-видимому, её ужасно возмущало моё сходство с Мэри в молодости: словно я что-то украла.

— Наверное, вы заставили её почувствовать свой возраст. Удивляюсь, что вы её приняли.

— Я спускалась с лестницы, когда она шла через холл. Будьте уверены, я не стала бы с ней встречаться, если бы могла этого избежать.

— Почему?

Он беспокойно поднялся с кресла и прислонился к каминной полке.

— Это прозвучало бестактно. Боюсь, все мои вопросы были бестактны. Но я должен вас предупредить: насколько я понимаю, и мистер Динвидди, и миссис Оглторп считают, что здесь что-то неладно… то есть неясно.

— В самом деле? — Это, казалось, чрезвычайно её позабавило. — Как интересно. Разумеется, о любопытстве мистера Динвидди я знала от судьи Трента, но мне показалось…

— О да, вы совершенно сразили его. Но, думаю, теперь он ещё любопытнее прежнего. Я… мне хотелось бы, чтобы вы мне доверились. Тогда я, возможно, сумел бы лучше вас защитить, если понадобится.

— Вы не верите, что я та, за кого себя выдаю?

— Ужасно говорить такое женщине вроде вас, но…

Он ожидал, что она величественно поднимется и велит ему покинуть дом, но она лишь снова улыбнулась.

— Вы забываете о судье Тренте. Неужели, будь я самозванкой, он поручился бы за меня?

— Думаю, вы способны заставить любого мужчину поверить во всё, что пожелаете.

— Кроме вас.

— Не забывайте: газетчик… Впрочем, буду говорить только за себя.

Он сунул руки в карманы и постарался придать лицу привычную мрачность, но с неприятным чувством подозревал, что выглядит лишь просительно и по-мальчишески, а эта искушённая светская женщина смеётся над ним.

— Я хочу знать ради самого себя, — выпалил он. — Понятия не имею, почему вас подозреваю, и вполне возможно, что вы именно та, за кого себя выдаёте. Во всяком случае, вы слишком умны, чтобы не обеспечить себе алиби, которое нелегко опровергнуть. Но в тот первый вечер я что-то почувствовал… не только то, что вы европейка и совершили необычный поступок, — это-то я сразу понял… Было что-то ещё… Не думаю, что сумею выразить это словами… Вы были там, и всё же вас там не было… Из ваших глаз словно смотрел кто-то другой… Даже когда Динвидди решил, что всё объяснил…

— Когда он предположил, что я внебрачная дочь Мэри Заттиани? Бедная Мэри! Она всегда хотела дочь — то есть когда её собственная молодость миновала. Потому-то она меня и любила. Вы считаете, что я незаконнорождённая дочь Мэри?

— Считал. Теперь нет… Не знаю, что думать… Я так и не избавился от того первого впечатления. Не до конца.

Она чуть шевельнулась. Не от беспокойства ли? Он ужасно смущался, но решил не отступать и не сводил глаз с её лица, всё ещё сохранявшего выражение насмешливого веселья.

— Но вы думаете, что я какая-то авантюристка.

— К вам это слово неприменимо. Вы, несомненно, дама высшего круга.

— Разумеется, я могла бы оказаться актрисой, — невозмутимо сказала она. — Возможно, когда началась война, я играла на сцене в Вене, случайно сблизилась с графиней Заттиани, благодаря необычайному сходству вошла к ней в доверие — наша кровь могла встретиться и смешаться ещё во времена кроманьонцев, — похитила её бумаги, выведала всё о её юности… О светской жизни графини в Европе, конечно, знал каждый. Затем с помощью влюблённого клерка подделала доверенность, отравила её — и вот я здесь!

Он рассмеялся.

— Превосходный сюжет для кино. Новый подход, как они выражаются. Это мне в голову не приходило. А хорошая актриса кого угодно убедит в чём угодно. Однажды я слышал, как кинозвезда — лучшая молодая аристократка по внешности и манерам из всех, кого я видел на экране, — пересказывала режиссёру телефонный разговор: «Я ему говорю, а он мне говорит, и тут я поняла, что он меня не слыхает».

Впервые с тех пор, как он её знал, она запрокинула голову и от души расхохоталась. Даже глаза стали молодыми, а смех был музыкальным и волнующим.

Потом она спросила:

— И вы считаете меня актрисой, которой каким-то образом удалось получить образование?

— Думаю, вы актриса, но не такого рода. Ваш полёт фантазии меня не убеждает.

— Может быть, вы думаете, что мне пересадили личность Мэри и теперь она существует рядом с моей в этой случайной оболочке? В Вене есть великие учёные.

— А! — Он пристально посмотрел на неё. — Кажется, уже теплее. Как в игре: холодно, тепло…

Она снова рассмеялась, но глаза сузились, почти закрылись.

— Боюсь, вы не только очень любопытный, но и очень романтичный молодой человек.

— Заслуженный упрёк. Да, мне любопытно. Но дело не столько в любопытстве, сколько… в интересе к вам.

— Надеюсь, вы в меня не влюбляетесь.

Её глубокий голос стал выше, зазвучал легко и весело.

— Я уже наполовину влюблён. Не знаю, что будет дальше…

— И вы хотите обезопасить себя, разочаровавшись во мне?

— Возможно.

— И считаете моим долгом…

— Возможно, я всё равно влюбился бы, но мне хотелось бы понимать своё положение. У меня врождённое отвращение к тайнам вне романов и театра.

— А…