Гертруда Атертон – Черные волы (страница 7)

— Вы слишком молоды, чтобы ненавидеть мужчин, — запинаясь, проговорил он. И добавил совершеннейшую банальность: — Вы просто ещё не встретили своего человека.

— Возможно, я старше, чем вы думаете, — сухо сказала она. — И я знала очень многих мужчин, притом самых разных. Но, — добавила она любезнее, — я буду рада, если вы станете иногда меня навещать. Я с удовольствием читаю вашу колонку и уверена, что нам найдётся о чём поговорить.

Клэверинг вспыхнул от гордости, едва не убедившей его, что он вовсе не так пресыщен жизнью, как ему хотелось бы думать. И всё же поднялся.

— Я буду приходить так часто, как вы позволите. Можете не сомневаться. Но мне не следовало так засиживаться. Уже очень поздно, а вы… в общем, вы здесь довольно беззащитны. Думаю, вам нужна компаньонка.

— Уж этого я определённо не сделаю. И если вы покажетесь мне достаточно интересным собеседником, чтобы проговорить с вами до двух часов ночи, я так и поступлю. Приезжайте завтра обедать, если у вас нет ничего более привлекательного. И… — Она на мгновение помедлила, затем добавила со странной улыбкой: — Привезите мистера Динвидди. Упокоить призрака — всегда доброе дело. В половине девятого?

Она проводила его до парадной двери, и, когда он протянул руку, рассеянно подняла свою. Клэверинг был молодым человеком сообразительным и понял её. Он легко поднёс её руку к губам, затем сам открыл дверь и вышел. Быстро шагая к Парк-авеню, он раздумывал, не побродить ли несколько часов: спать ему ещё никогда так не хотелось. И тут он вспомнил о разбитом окне. Нью-Йорк жил в страхе перед «волной преступности». Ни одного полицейского поблизости не было. Оставить её без защиты — немыслимо. Он медленно вернулся к фонарю напротив её дома и наконец, усмехнувшись, скрестил руки на груди и прислонился к столбу.

Так он простоял часа два, пока не появился неспешно шагавший полицейский. Клэверинг объяснил, в чём дело, и предупредил: если с домом что-нибудь случится, отвечать придётся ему. Полицейский отнёсся к рассказу с величайшим подозрением, пока Клэверинг не назвал свою газету и не подкрепил угрозу банкнотой. Тогда он обещал не спускать с дома глаз, и Клэверинг, усталый, закоченевший и страшно продрогший, отправился домой спать.

VIII

— Чепуха. Ни единому слову не верю. Мать Мэри была из Торнхиллов. Не верю, что у них когда-нибудь существовала виргинская ветвь. Но я скоро выясню. И об этом Йозефе Заттиани тоже. Эта девушка — дочь Мэри Огден.

Они сидели в углу любимого клуба мистера Динвидди, где условились встретиться. Клэверинг пожал плечами. Делиться собственными сомнениями он не собирался.

— Но сегодня вы поедете туда обедать?

— Ещё бы! И буду держать уши открытыми.

Про себя Клэверинг подумал, что графине Йозеф Заттиани ничего не стоит обвести его вокруг пальца, но ответил:

— В конце концов, какое это имеет значение? Она красивая, очаровательная женщина, и обед, несомненно, будет превосходный.

— Всё это хорошо, но меня ещё никогда в жизни ничто так не занимало. Конечно, если она дочь Мэри, я сделаю всё, чтобы ей помочь, — при условии, что у неё хватит честности это признать. Но мне не нравится всё это враньё и притворство…

— По-моему, вы слишком резко выражаетесь. Поразительное сходство встречалось и прежде: взять хотя бы двойников, между которыми никакого родства не установлено. Скорее удивительно, что на всех вообще хватает разных лиц. А она признаёт, что принадлежит к той же семье. Во всяком случае, согласитесь: своим алиби она не воспользовалась, чтобы проникнуть в общество.

— Вероятно, знает, что алиби не выдержит проверки. Женщины быстро докопались бы до истины… Я вот чего боюсь: не выманила ли она эту доверенность у Мэри, когда бедняжка была слишком слаба, чтобы сопротивляться, и не приехала ли сюда прибрать к рукам всё состояние.

— Но ведь судья Трент…

— Ах, Трент! Когда дело касается женщин, он дурак. Всегда был, а теперь дошёл до того, что не может сидеть рядом с девушкой, не распуская рук. Его уже в дома не пускают. Конечно, эта красавица вертит им как хочет. Сегодня же повидаю его и выскажу всё, что думаю о его вранье. А если девушка унаследовала материнский ум, ей всё по плечу.

— Я-то думал, ваша Мэри была воплощением всех совершенств.

— Ничего подобного я не говорил. Разве я не объяснял тебе, что она всегда заставляла нас ломать голову? Иногда мне казалось: не будь у неё хорошего воспитания и связанных с ним правил, богатства и положения, из неё вышла бы первоклассная авантюристка.

— Она умела лгать?

— Она была до дерзости правдива, но уверен: не поколебалась бы солгать с три короба, если бы это понадобилось для её целей. Уж хитрости ей было не занимать.

— Что ж, при таких подводных течениях обед обещает быть чрезвычайно интересным. Зайду за вами в четверть девятого. А теперь мне пора: надо писать колонку.

Обычно склонный к сатире и иронии, в тот день Клэверинг был прямо-таки беспощаден. Последнюю пьесу, новую книгу, кинофильм, бестолковую нью-йоркскую полицию, досаждавших ему корреспондентов — всех и всё он рубил до кости. Когда работа была закончена, его расстроенные нервы необъяснимым образом успокоились. Завтра утром взвоют чужие. Пусть. Он был достаточно честен, а уж орудовать боевым топором вместо клинка толедской стали — его право.

Он позвонил вниз, попросил прислать рассыльного и подошёл к окну, чтобы окончательно успокоить нервы. Уже смеркалось. Каждое окно высоких каменных зданий вокруг Мэдисон-сквер было светящимся прямоугольником. Симфония серого и золотого, которой он никогда не уставал любоваться. Она окружала деловой мир поэзией и красотой. Люди за этими сияющими панно, меньше всего помышлявшие о подобном, вносили свой недолговечный вклад в красоту мира, переносили зачарованного зрителя в царство чистой прелести.

Тонкий слой снега лежал на газонах и скамьях сквера, на статуях и деревьях. Внизу и поодаль, на Пятой авеню, мелькали автомобили, раздавались гудки. Грохот огромного города поднимался к нему, словно поток, прорвавший плотину. Чёрные людские массы устремлялись к метро. Жизнь! Нью-Йорк был воплощением жизни. Ему нравилось пробиваться сквозь эти движущиеся толпы, но ещё интереснее было ощущать себя над ними, в стороне, как сегодня вечером. Людские потоки катились вперёд, не замечая ни наблюдателей высоко над собой, ни устремлённой в небо красоты башни «Метрополитен». Большинство — сущие сурки, уткнувшиеся в землю, но и они составляли часть вечно меняющегося, вечно захватывающего зрелища большого города.

Аркада Мэдисон-сквер-гардена уже была забита мужчинами, и он знал, что очередь в три ряда тянется по Двадцать шестой улице до Четвёртой авеню. Сегодня предстоял боксёрский поединок, и люди стояли там с полудня, покупая у разносчиков яблоки и арахис. Был вторник, обычный полный рабочий день. Пока остальной город трудился или требовал работы, эти люди, казалось, располагали безграничным досугом. И всё же они неизменно были тепло одеты и явно сыты. Они принадлежали к тому, что неопределённо именуют спортивной братией, и деньги у них водились всегда, хотя трудиться им, должно быть, приходилось совсем мало. Армия безработных едва ли была многочисленнее, а очереди за бесплатным хлебом никогда не достигали и половины этой длины. Взад и вперёд разъезжали конные полицейские, чтобы вечерняя схватка не началась раньше времени. Громкий, отрывистый гомон поднимался вверх, сливаясь с рёвом авеню.

Большие часы на башне «Метрополитен» заиграли печальную, сладостно-тревожную мелодию, предварявшую бой. Эти звуки всегда напоминали ему предупреждающий колокол на диком скалистом берегу, но в их переливах слышалось и что-то от Лорелеи: тонкое обольщение бессердечной женщины, которому мучительно трудно противиться.

В дверь постучали. Клэверинг отдал рассыльному свою ежедневную порцию текста. Уже разыскивая мелочь, он вдруг забрал рукопись обратно, сел за стол и, наскоро её пробежав, вставил слово «подлинный». Нью-Йорку необходимо своё Слово, как и своя Тема. «Подлинный», пущенное в обращение Арнольдом Беннеттом, было сейчас в большой моде. Мелкие литераторы едва осмеливались им пользоваться. Оно служило своего рода фирменным знаком Искушённых.

Мальчишка, жуя резинку с невозмутимым превосходством, принял чаевые и ушёл. Клэверинг вернулся к окну. Симфония золотого и серого исчезла. В густых сумерках здания вокруг сквера слились в тёмную бесформенную массу. Только уличные фонари внизу светились фосфорическими шарами на тёмном, неспокойном море.

Через два часа он вышел из гостиницы и направился вверх по Мэдисон-авеню. Двадцать шестая улица опустела; она была так же густо усеяна бумагой, арахисовой скорлупой и прочим мусором, как поезд после загородной увеселительной поездки. Конные полицейские исчезли. Из огромного здания донёсся первый рёв собравшихся тысяч; выражал он одобрение или нечто противоположное, определить было трудно. Они ревели по малейшему поводу и будут реветь без передышки до половины одиннадцатого или до одиннадцати, а потом хлынут из всех дверей, раздирая ночь криками, под визг, гудки, скрежет и кашель автомобилей и такси, сбившихся в тесную массу. Затем внезапно мёртвая тишина опустится на этот квартал, ставший теперь деловым, где среди громоздящихся громад бетона и стали лишь изредка ещё жались гостиница или старенький дом из бурого камня — последнее напоминание об ушедшей поре, когда Мэдисон-сквер был средоточием светской жизни.