Гертруда Атертон – Черные волы (страница 6)

— В библиотеке есть сандвичи, и я могу предложить вам виски с содовой.

Она лёгким быстрым шагом прошла по холлу; узкий шлейф чёрного бархатного платья извивался за ней. Клэверинг последовал за ней словно во сне, но намётанный глаз отметил прекрасные старинные ковры, резную итальянскую мебель, два великолепных гобелена и большие вазы с цветами, наполнявшими воздух усыпляющим ароматом. Он слышал о доме Огденов, построенном и обставленном лет пятьдесят назад. Супруги, снимавшие его, были бездетны, и дом почти не обветшал. Изгибавшуюся слева лестницу, очевидно, покрыли новым ковром, но его приглушённый красный цвет гармонировал со смягчёнными временем красками старого дома.

Она открыла дверь справа в конце холла, и он оказался в большой библиотеке, стены которой до самого потолка занимали книги. Динвидди рассказывал ему, что Огдены любили читать, а дед «Мэри» был выдающимся юристом. Комната была выдержана в таких же тёмных тонах, как и холл, но потёртые кресла и диваны выглядели очень уютно. В камине горело полено.

Она достала из ящика ключ и протянула ему.

— Виски и сифон вы найдёте в том шкафчике, мистер Клэверинг. Я держу их для судьи Трента.

— Мистер Клэ… — Он очнулся. — Так вы знаете, кто я?

— Разумеется. Я не настолько безрассудна.

Акцент был едва заметным, но несомненным, и всё же определить его происхождение было невозможно. Так могла говорить европейка, владевшая многими языками, или американка с восприимчивым слухом, прожившая большую часть жизни за границей.

— Однажды я ехала с судьёй Трентом и увидела вас на улице с мистером Динвидди.

— Трент… А!

Впервые он прямо взглянул в эти мудрые, непроницаемые глаза. Вблизи она казалась несколько старше, чем он предполагал, хотя лицо оставалось без единой морщины. Вероятно, дело было в её необычайном самообладании, в ощущении силы и уверенности, которое от неё исходило, — и в этих глазах! Чего только они не видели? Она улыбнулась и налила себе бульона из термоса.

— Вы забыли о своём виски с содовой, — напомнила она.

Он наполнил стакан, взял сандвич и погрузился в глубокое кожаное кресло. Она села напротив, на прямой стул с высокой спинкой, похожий на трон. Её чёрное бархатное платье было словно вазой для тонко вылепленного цветка ослепительной белизны. На шее лежали три нити жемчуга, вызвавшие почти столько же догадок, сколько она сама. Отпивая свой безобидный напиток, она смотрела на него поверх края чашки и опять, казалось, едва удерживалась от смеха.

— Вы скажете мне, кто вы? — прямо спросил Клэверинг. — Право, это не совсем честно.

— Неужели мистеру Динвидди так и не удалось ничего выведать у судьи Трента? Насколько я знаю, он приходил трижды.

— Ни слова.

— Таковы были мои распоряжения, — невозмутимо сказала она. — Мне необходимо провести некоторое время в Нью-Йорке, и у меня есть причины оставаться в тени.

— Тогда вам следовало избегать премьер.

— Но я слышала, что свет на премьеры не ходит. Так мне сказал судья Трент. Я люблю театр. Судья уверял, что на премьерах очень занятно и что там меня наверняка не увидит никто из тех, с кем я встречалась в европейском обществе.

— Вероятно, — сухо ответил он, изрядно задетый её спокойной уверенностью, будто только высший свет и имеет значение. — Но люди, которые туда ходят, куда более выдающиеся в единственном смысле, какой нынче чего-то стоит, а женщины нередко одеты ничуть не хуже обитательниц заповедных угодий.

— О, это я заметила, — поспешно сказала она. — Прелестные умные лица, большое разнообразие типов и множество — именно множество — превосходных платьев. Но кто же они, позвольте спросить? Я думала, между нью-йоркским светом и бедняками никого нет, кроме… ну, буржуазии.

Он объяснил ей.

— Ах вот как! Видите ли… Я всегда слышала, что ваши люди искусства и умственного труда довольно эксцентричны… даже нарочито подчёркивают свои странности.

— Когда-то, возможно. Теперь все они слишком хорошо зарабатывают. Впрочем, чудаков найти можно, если захотите. У некоторых внезапно разбогатевших писателей и драматургов жёны выглядят весьма головокружительно. И вы, наверное, заметили сегодня двух девиц из Гринвич-Виллидж, сидевших через проход от вас?

Она содрогнулась.

— Одна просто напоминала готтентотку, но другая! Верхний тонкий слой её коротких чёрных волос был выкрашен в зеленовато-белый цвет, а это измождённое, вырожденческое, зелёное лицо! Чем они занимаются в Гринвич-Виллидж? Это изолятор для неполноценных?

— Когда-то там была колония настоящих художников, но крупная рыба ушла, и теперь там скользят одни мальки, от которых нет ничего, кроме их собственного болезненного фосфорического свечения.

— Как интересно. Что-то вроде Латинского квартала, хотя в Париже я никогда не видела ничего похожего на этих ужасных девиц.

— Вероятно. Мы как народ склонны к преувеличениям. Но всё-таки вы не скажете мне, как вас зовут?

Она закончила ужинать и откинулась на высокую спинку стула, свободно сложив на чёрном бархате длинные тонкие руки, в которых, однако, чувствовалась странная сила. Его снова поразило её полное спокойствие.

— Разумеется. Я графиня Заттиани.

— Графиня Заттиани!

— Графиня Йозеф Заттиани, если быть точной. Я уехала в Европу ещё ребёнком, а по окончании школы гостила у моей кузины Мэри Заттиани в её венском дворце. Я принадлежу к виргинской ветви семьи её матери. Там я вышла замуж за племянника её кузена.

— А! Так вот откуда сходство! — воскликнул Клэверинг.

И тут совершенно внезапно перестал верить всему, что она сказала.

— Сходство?

— Да. Бедного старого Динвидди просто потрясло, когда вы в тот вечер встали и принялись разглядывать зал. Он решил, что увидел призрак своей прежней возлюбленной. Мне пришлось вывести его в переулок и дать ему выпить.

Она спокойно встретила его взгляд.

— Так вот чем объясняется его интерес? Кузина Мэри всегда говорила, что я удивительно похожа на неё в молодости: нас можно было бы принять за мать и дочь, хотя мы всего лишь четвероюродные сёстры.

— А… да… именно. Она… она здесь, с вами?

— Нет, увы. Она в санатории в Вене и, вероятно, останется там надолго. Когда судья Трент написал, что ей следовало бы приехать в Нью-Йорк по делам, она попросила поехать меня и дала мне доверенность. Мой муж погиб в первый год войны, больше меня ничто не удерживало, и, уверяю вас, я была рада приехать. — Она слегка вздрогнула. — О да! Вена! Видеть столько бедствий и так мало иметь возможности помочь! Но теперь, когда нам вернули наши с Мэри состояния, уверяю вас, величайшее удовлетворение в жизни я нахожу в том, чтобы отправлять значительную часть наших доходов нашему поверенному в Вене.

На этот раз в её глубоком голосе звучала несомненная правда. И она всё-таки была живым человеком. Клэверинг уже начал сомневаться в этом, несмотря на её властную, волнующую притягательность. Но влюблялся ли он? Его влекло к ней, она ослепляла его, и романтическое настроение ещё не рассеялось. Но любовь! Несмотря на его подозрения, она словно существовала в каком-то бесконечно далёком от него мире.

— Вы останетесь здесь?

— О да, на некоторое время. Кузину Мэри я видеть не могу, да и Париж уже не тот. Кроме того, судья Трент хочет, чтобы я кое-чему научилась в делах. Он стареет и говорит, что теперь женщины интересуются тем, как вложены их деньги. Должна признаться, я нахожу это чрезвычайно занятным.

— Несомненно. Но ведь вы не будете и дальше жить затворницей? Вы могли бы познакомиться с кем угодно. Судье Тренту достаточно устроить для вас обед. К несчастью, большинство его почтенных друзей гораздо старше вас…

— У меня нет желания с ними знакомиться. В Париже мне время от времени случалось встречать многих из этих пожилых нью-йоркских дам хорошего общества. Все они похожи на какие-то сооружения, со своими слишком маленькими и высоко сидящими шляпками над старыми костлявыми лицами, которые они даже не смягчают пудрой или теми прелестными средствами туалета, что известны каждой европейской светской женщине. А перья! Почему они так любят перья? Не красивые, ниспадающие, а что-то вроде подстриженной изгороди, всё одной высоты, словно садовая клумба — то продолговатая, то круглая. И почему они никогда не выглядят модно, несмотря на дорогие меха и ткани?

— Это отличительный знак их безупречной респектабельности. Старая гвардия ни за что не пойдёт на уступки моде с её сумасбродными переменами. К тому же они совершенно уверены, что вправе одеваться как им вздумается, а им хочется сохранять старую традицию. Разве английские герцогини не таковы же?

— Вот как. Что ж, скучать в их обществе я не намерена.

— Но есть и молодые женщины. Самые элегантные в мире. Вам вовсе незачем скучать со старшими. Неужели вам не хочется общества ровесниц?

Впервые она беспокойно шевельнулась.

— До войны они постоянно бывали в Европе. Я встречала многих. Они меня не интересовали. Я едва понимала, о чём они говорят.

— Но мужчины! Неужели женщина, столь молодая и красивая…

— Ах, мужчины!

Клэверинг никогда ещё не слышал столь глубокого разочарования в женском голосе. Затем в её глазах мелькнул какой-то странный страх, и она словно взяла себя в руки.

«Что же сделал с ней какой-то негодяй?» — подумал Клэверинг с яростным негодованием, чувствуя себя романтиком больше прежнего. Не муж ли? На мгновение он пожалел, что граф Йозеф Заттиани уже недосягаем для человеческой мести.