Герман Шендеров – Аврюша (страница 3)
– Не. Здесь машин много, грязно слишком. – отозвался Кит.
–Ты че, эксперт по пиявкам?
– Так дядька с теткой все сокрушались, мол, водохранилище замусорено, и ни одной пиявочки завалящей не сыщешь. Они у меня это, по ги-ру-дотерапии угорают, – случайно услышанное слово Кит произнес по слогам.
– У тебя дядька что, Дуремар?
– Сам ты Дуремар! – обиделся Кит.
– Тихо! Пришли почти! – шикнул Стрижак.
Вот они миновали крону почти тонущего в водохранилище вяза, и перед ними предстал особняк Мысина. Пацаны, конечно же, вживую ни одного особняка не видели, но именно это слово им пришло на ум. Обособленная со всех сторон высоченным забором из деревянных панелей, эта двухэтажная громадина с панорамными окнами, делавшими весь первый этаж похожим на аквариум, и башенкой – явно хозяйского кабинета – посреди трехскатной крыши, окруженная почти кислотно-синими туями смотрелась в их поселке чужеродно, как космический корабль. Такие дома можно было увидеть разве что в американских фильмах, про неправдоподобно счастливую жизнь – с бассейном, золотистым ретривером на лужайке, чирлидершами в коротких юбках и обязательно первой машиной в шестнадцать. Оставив за спиной застывших с раскрытыми ртами Кита и Валика, Стрижак удовлетворенно хмыкнул и зашагал по белоснежной – явно привозной – гальке в сторону дома.
– Ну, а я че говорил? Не обеднеет он с одной бутылки…
Отойдя от шока, друзья прошли следом. Беспардонно продравшись через идеально постриженные туи, Стрижак легко перемахнул на веранду и принялся осматривать оконные панели. Наконец воскликнул:
– Есть!
Извлек из кармана длинную металлическую линейку, которая наудачу нашлась у Валика дома – мама собрала ему с собой все школьные принадлежности и наказала готовиться к новому учебному году, так что минимум один день в неделю он корпел над учебниками следующего, девятого класса: шел на золотую медаль. Стрижак втиснул краешек линейки между оконной рамой и косяком и принялся расшатывать. Через минуту бесплодных попыток пропыхтел:
– Чего-то не…
– Мож ну его, а, п-пацаны? – озираясь, предложил Валик. Он не мог отделаться от ощущения, что там, в глубине затемненных, как очки от солнца, панорамных окон кто-то пристально наблюдает за ними.
– Реально, Андрюх, ссыкотно…
– Да щас все…
Раздался треск, кусочек выкрашенного под дерево пластика отскочил, и оконная рама отъехала в сторону.
– Сезам, откройся! – торжественно провозгласил Стрижак. По-клоунски поклонился, кивнул в сторону дома. – Прошу!
И, вопреки приглашению, по-хозяйски прошлепал голыми ногами внутрь первым, оставляя мокрые следы. Махнул рукой – просохнет.
Пока Валик оглядывал до оторопи шикарный интерьер «особняка», Стрижак уже шмыгнул на кухню к циклопическому двухкамерному холодильнику. Цапнул из морозилки стаканчик мороженого и жадно откусил едва ли не половину; схватился за лоб, когда перегруженный тройничный нерв наполнил лоб лидокаиновой немотой.
– Сука, мозги свело!
– Ты охерел? – прошипел Валик. – Т-т-ты че исполняешь?
– Да хуй забей! Думаешь, он их пересчитывает?
Кит тем временем оглядывал убранство дома Мысина. Все казалось каким-то ненастоящим, декоративным; сложно было поверить, что кто-то живет столь шикарной жизнью. Укрытый закаленным стеклом камин, огромная плазма едва ли не во всю стену, кожаный диван и раскинувшаяся по красному дереву паркета белая медвежья шкура. Принадлежность шкуры определялась легко – неведомый таксидермист мастерски сохранил голову свирепого хищника, зафиксировал его зубастую пасть в немом яростном реве, а стеклянные глаза только прибавляли чучелу болезненной, иступленной злобы. Кит из любопытства потыкал голой ногой желтые клыки, определил:
– Кажись, настоящий.
– Ага, настоящий. Мысин из нас т-т-таких же ковриков наделает – по одному на к-каждый этаж.
– Если узнает, – уточнил шарившийся по кухне Стрижак. – Ладно, пошли в кабинет. Бар стопудняк там.
Поднявшись по лестнице с резными перилами, троица оказалась в обширной библиотеке. Книги в основном были скучные и неприметные – «Экономика и бухучет», «Введение в товароведение», «Танатокосметика», «Основы логистики» и прочая макулатура вроде совершенно уж непостижимых «Алгебраических таблиц поствитального исчисления». Ни одной знакомой книги в библиотеке Мысина Валик не увидел. Зато Кит и Стрижак надолго залипли у полки, где под стеклом красовалась богатое собрание коллекционных машинок – миниатюрные УАЗики, «Жигули» и белая «Скорая помощь» – совсем как настоящая, только во много раз меньше.
– Ни хрена себе! – присвистнул Стрижак, – Сам на «Брабусе» рассекает, а здесь сплошь старье советское – Жигули да Волги.
– Может, в детстве не наигрался. Компенсирует, – с умным видом предположил Кит.
– П-пошли уже, а?
Валик чуть сильнее чем нужно толкнул остекленную дверь кабинета, и та со звоном врезалась в стену. Он зажмурился, ожидая, что сейчас на пол брызнет стекло, но обошлось – выдержала.
– Ну ты и ебла-а-ан! – протянул Стрижак, шмыгнул в кабинет. Заветный глобус занимал почетное место между окном и рабочим столом Мысина. Валика охватила невольная оторопь – на дне оставленной чашки еще плескалось пол-плевка кофе, а на краю остался густой отпечаток Мысинских губ. Можно было подумать, что тот отъехал буквально на пять минут и в любой момент может вернуться.
– Давай быстрее, а?
– Щас-щас… – Стрижак завозился с глобусом. Дорогая вещица никак не желала открывать ему свои секреты, и руки скользили по гладкой, искусственно состаренной поверхности миниатюрной Земли. Стрижак елозил по Африке обкусанными ногтями в попытке найти зазор.
– У него че, рыбки были? – будто сам себя спросил Кит, указывая на громадных размеров пустой аквариум. При желании в нем можно было бы разместить всех троих мальчишек, разве что Кит, пожалуй, немного свешивался бы через край.
– Хрен знает, – Валик подошел поближе. – Воняет.
Мысленно он порадовался, что никакой живности в доме не оказалось. Пожалуй, в таком огромном аквариуме ничего миролюбивого точно обитать не могло.
– Ну ты че там?
– Да щас, бля! – сопел Стрижак. Наконец, где-то посреди Атлантического океана его палец отыскал стилизованную «розу ветров», надавил, и глобус со щелчком явил свои недра. – Да ебаный…
– Чего? Б-бери уже бутыль и валим! – нервничал Валик.
– Да какой «валим»? Тут все отпитое…
Действительно, хотя бутылки – квадратные с виски, пузатые коньячные и высокие, украшенные высушенным пальмовым листом ромовые – и выглядели дорого и презентабельно, с какими-то многолетними выдержками, приписками VSOP, Special и Limited, похожие на произведения искусства – в каждой из них не хватало четверти, а то и трети содержимого.
– Ну отпитое, и че? Любчик все равно т-такого небось и в глаза не видела. Ромашек на лугу нарвем. Хорош, б-бери любую и деру! – подгонял Валик.
– Да? Знаешь, куда она тебе эту отпитую запихает?
– Бабы – существа гордые! – с видом знатока подтвердил Кит.
– Да ты-то сам б-бабу хоть раз щупал? – окрысился Валик.
– Ну…
– Валим, пока не спалились. Бери вот эту, п-почти целая…
– Вот и даст тебе Любчик тоже – «почти». Бутылка почти целая, и ты будешь почти целочка. Достойное завершение лета, а? – пока Стрижак огрызался, внутри у него кипела напряженная работа мысли. Мозг скрупулезно взвешивал «за» и «против», просчитывал риски и вероятности. Наконец, Стрижак решил: – В погреб пойдем.
– А там что? Огурцы маринованные на закусь?
– Какая закусь, дурак? Это у вас по подвалам огурцы да опята. А у Мысина винный погреб. Я краем глаза видел, когда здесь был…
– Бля, Ст-трижак, опять т-ты что-то выдумал… – застонал Валик.
– Нихуя я не выдумал! Хочешь – пиздуй отсюда. Только потом третьим к нам не просись, понял? И ты, Кит, если хочешь – вали. А сиськи – вон, к зеркалу подойди, футболку сними да гляди, сколько влезет.
– Пошел ты! Я с тобой… – обиженно пробурчал тот.
Валик застонал обреченно, понимая, что никуда он отсюда не денется. Если их спалят – никто не будет разбираться, кто взял бутыль, а кто благородно ушел, отказавшись от воровства; достанется всем, так что «сгорел сарай – гори и хата». К тому же решимости придавали мысли о дорожке темных волос, ведущих под расстегнутые джинсовые шорты Любки.
– Сука! – выругался он, досадуя и на Стрижака, и на себя. – Давай т-только быстро.
– Че давай? Пошли!
Вход в погреб оказался на кухне. Впрочем, опять же, погребом это можно было назвать с натяжкой. Погреб был у бабушки Валика, у ее соседки тети Тани, совсем тесный и неустроенный – ее муж обещал доделать к сентябрю, но слег в больницу с почечной коликой… Погреб был и у Холодцовых – по словам Кита, целый подземный дворец, где деревянные стеллажи ломились от всяческой снеди и обитала целая колония крыс-альбиносов. Но погреб Мысина снова выделялся: вниз вела не приставная, а удобная маршевая лестница; свет давала не голая желтушная «лампочка Ильича», а гудящая голубоватая люминесцентная. В подвале было зябко, как в холодильнике – видимо, работала какая-то морозильная установка. Вместо закруток и картохи на стеллажах благородно пылились винные бутылки со сложносочиненными этикетками. Некоторые были такие старые, что отклеивались, и кто-то – вероятно, Мысин – зафиксировал их скотчем. У противоположной стены, подвешенные на крюк за копытце, болтались свиные ноги. Валик нерешительно понюхал, скривился: