Герман Шендеров – Аврюша (страница 4)

– Фу! У него мясо п-пропало!

– Эх, деревня! Это ж хамон!

– Это че еще? – спросил Стрижак без интереса – внимание его было поглощено поисками гостинца, достойного Любки.

– Мясо такое, дорогое, испанское, – объяснил Кит. – Его засаливают и вывешивают на солнце, чтобы спровоцировать процессы ферментации…

– Чего?

– Ну, гниения. А потом его режут тонкими ломтиками и едят с вином и дыней…

– Фу! Прям гнилое едят? Бля, хуй проссышь этих буржуев. Мать ходит по рынку, нюхает, чтоб гнилье не подсунули, а эти аж из Испании тащат…

– Т-ты не болтай, а б-бери что надо, и уходим!

– Да нехера тут брать. Компоты одни! – с досадой воскликнул Стрижак, невольно цитируя своего отца, который любые алкогольные напитки градусом ниже сорока уничижительно называл «компотом», а игристые – «шипучкой».

– Да епт, что тебе теперь-то не так?

– Да все не так! – Стрижак пнул стеллаж с бутылками, те жалобно зазвенели. – Нам вискарик надо или конину хотя бы, а не это… Сука, где-то же он их хранит, а?

И снова с досады пнул стеллаж. Тот вдруг как будто накренился, и заячье сердце Валика уже успело пропустить удар-другой, когда он себе представил, как дорогущая винная коллекция Мысина превращается в грязную лужу с осколками, но… Стеллаж устоял, лишь отъехал от стены сантиметров на пять, не больше, точно приглашая заглянуть за себя.

– Бля, это че?

Вонь они ощутили не сразу. В нос шибало хлоркой, бытовой химией и чем-то еще, тщательно замытым и от этого тревожным. Однако, нечто похожее Валик уже разок учуял – когда ночью на даче отключили электричество, и в холодильнике пропала печень. Бабушка целый день провозилась с тряпками, отмывая бурые потеки, но еще неделю и холодильник, и доски пола пованивали чем-то солоноватым, железистым, и этот запах пробивался даже через высыпанные пол-банки «Доместоса». И вот из-за этой тайной дверцы попахивало так же.

От одного ее вида у Валика засосало под ложечкой так, что к горлу подступило. Если до этого момента вся затея с выставлением Мысинской хаты казалась ему баловством – в худшем случае на год лишат компа, может, возьмут на учет в детской комнате милиции – то теперь ситуация повернула в по-настоящему опасное русло, то самое, в котором водятся громадины, когда-то, возможно, обитавшие в аквариуме Мысинского кабинета.

– П-пацаны, может ну его?

– В смысле? Ты че, здесь же наверняка самый смак! – обрадованно воскликнул Стрижак, отходя от шока. – Вот он где нормальное пойло прячет, а это так – мишура…

– Андрюх, мне кажется, н-не алкоголь он там прячет. Пойдем отсюда, а?

– Я слышал, в богатых домах так маскируют «комнаты страха», – блеснул познаниями Кит.

– Это че? Аттракцион типа? Как в луна-парке?

– Да не. Типа запираться на случай, если бандиты влезут. Я фильм смотрел.

– Так он же сам бандит. Бомбоубежище, небось, – пожал плечами Стрижак и первый вошел в темный, отделанный кирпичом коридор. Валик же в глубине души догадывался, что никакое это не бомбоубежище и, тем более, не схрон элитного алкоголя. Куда вероятнее, что у Мысина давным-давно закончилось место в шкафу для скелетов, и тот оборудовал себе специальное помещение. И совершенно точно не планировал никого приглашать в гости.

Никакого элитного алкоголя за потайной дверцей, конечно же, не оказалось. Скучный кирпичный предбанник метр на метр, а за ним – еще одна, нарочито непритязательная, обитая жестяным листом дверь с массивной задвижкой, к которой уже тянул свои загребущие руки Стрижак.

– Стой! – зашипел Валик. – А если т-там с-с-сигнализация?

– Да ну, если б у него сигналка стояла, то уже орало бы давно. Их же на окна и двери ставят, мне брат рассказывал, – неуверенно пробормотал Стрижак, но все же не спешил дергать задвижку. Было видно, что и он тоже понимает – если там, за дверью, окажется не бомбоубежище и не тайный склад дорогих деликатесов, то, скорее всего, это открытие окажется для них роковым. Но адреналин и кортизол не имели никаких шансов против бушующего в растущих организмах тестостерона.

– Не тяни, – вполголоса пробормотал Кит, не то имея в виду, чтобы Стрижак не затягивал, не то прося его не тянуть на себя эту неуместно-утилитарную, никак не вписывающуюся в интерьер «особняка» дверь. Стрижак истолковал по-своему.

Задвижка с лязгом отъехала в сторону. Раздался скрип и…

– Твою мать! – одними губами выдохнул Стрижак.

– Теперь нам точно пиздец! – согласился Валик, даже не споткнувшись на обычно неприступной букве «п». Кит же ничего не сказал, лишь выпустил со свистом воздух из легких и, кажется, не спешил вдыхать.

Никакого освещения в открывшемся их взору помещении не было, но для бетонной коробки два на два было вполне достаточно люминесцентной лампы за спиной, в чьем синем свете они разглядели ее. На полу на четвереньках сидела девчонка – их возраста, может, на пару лет старше. Явно крашеные черные волосы с единственной фиолетовой прядкой слиплись колтунами, рваная футболка задралась почти до плеч, обнажая прикрытую сползшими трусами бледную задницу. На вошедших она никак не отреагировала, лишь недовольно зазвенела эмалированным тазиком по полу, как кошка, требующая корма. От шеи к стене шла железная цепь.

– А вот теперь нам реально лучше валить, – тихонько пробормотал Стрижак и медленно попятился назад.

– В с-смысле?

– В коромысле, епт! Или ты сюда же присоседиться хочешь? Не всек еще?

– Она, наверное, заложница, – предположил Кит отстраненно. – Или секс-рабыня.

– Да хоть домработница! Валить надо.

Обычно беспечный и бесстрашный Стрижак буквально дрожал и стоял за порогом, готовый захлопнуть в любой момент тяжелую, обитую жестью дверь – хоть с друзьями внутри, хоть без.

– Может, хотя бы ментов вызовем? – Валик обернулся на Стрижака, чье лицо покрылось пятнами будто от лихорадки, и на Кита, застывшего в прострации.

– А мы здесь тогда что забыли? – рассудил странно спокойный Кит. – Взлом с проникновением. Загребут нас вместе с Мысиным…

– Да каких ментов? Они у Мысина все вот где. Он же в думе! – Стрижак крепко сжал в кулаке воздух, будто хотел кого-то больно схватить за яйца. – Они приедут, сами же Мысину стукнут, а нас оформят. Будет тебе бабка передачки носить. Или цветочки на могилку.

– И чт-то, мы п-просто уйдем?

– Да. Просто уйдем. И забудем все, что здесь видели. Потому что иначе…

– Нет! – твердо ответил Валик. – Я без нее никуда не пойду.

– Да ты охренел? – зашипел Стрижак, вцепился в Валиково щуплое плечо. – Ты понимаешь, что он с нами сделает? Это тебе не клубнику у пенсионерки тырить, это даже не бутыль из бара, это… это…

– Это неправильно. Мы не можем оставить ее здесь, – твердо заключил Валик и осторожно подошел к пленнице, приподнял руки, демонстрируя мирные намерения. Та никак не отреагировала, лишь продолжала греметь миской. – Эй, я тебя не трону. Как тебя зовут? Ты нас слышишь?

Девчонка никак не отреагировала, даже головы не подняла. Рассмотрев ее вблизи, Валик не удержался – охнул: на бледной до синевы коже тут и там виднелись бескровные ссадины и царапины. Пленница переступила на месте, стукнув по бетону скейтерскими налокотниками и наколенниками, туго стягивавшими конечности – видимо, Мысин так проявил «заботу» о своей… заложнице? Наложнице? Или…

– А, может, это его дочь, а? – озвучил очередную гипотезу Кит. – Типа сумасшедшая. Он ее в психушку сдавать не захотел, решил сам лечить. Я в одной книжке читал…

– Неважно. Никто не должен с-сидеть в подвале на цепи. Даже сумасшедшие. Эй!

Валик наклонился к самому уху девчонки, но та будто его не замечала. На пробу он помахал рукой у нее перед лицом – тоже никакой реакции. Из-под спутанных волос где-то под левым ухом торчала большая ручка, такая же была на бабушкиной мясорубке, и Валик с самого детства был почетным «крутильщиком», «зарабатывал» себе на котлеты. Мысли о котлетах в провонявшем подвале обернулись кислой желчью под горлом. Уже понимая, что обнаружит нечто чудовищно-жестокое, бесчеловечное, вроде того, что он уже видел в фильме «Пила», Валик осторожно наклонился и убрал волосы с лица девчонки в сторону.

– Е-е-ебаный насос, – протянул Стрижак. Эти слова описывали ситуацию вернее некуда, хотя под волосами обнаружился вовсе не насос, а совершенно другое устройство. На бледном, надо сказать, весьма симпатичном личике вместо рта блестело заостренными краями какое-то хитроумное устройство, больше всего похожее на закрученные спиралью вал-шнеки для все той же мясорубки, заменявшие, по-видимому, пленнице и язык, и зубы. По краям виднелись хитросплетения пружин и шестеренок, меж которых застряли темные ошметки.

– Что это за херня? Не трогай, блядь! – взвизгнул Стрижак, дав петуха, когда Валик, будто завороженный, протянул руки к этим вал-шнекам. – Хочешь, чтобы она тебе пальцы отхватила? Хер знает, че у нее в башке. Ну, кроме мясорубки, – нервно хихикнул он.

– А она походу слепая, – заметил Кит. Действительно, глаза девчонки были настолько поедены то ли катарактой, то ли глаукомой, то ли еще каким-то страшным заболеванием, что невозможно было различить, где заканчиваются белки и начинаются радужные оболочки – изорванные, размазанные клочьями по глазу, как растекшееся по горячей сковороде яйцо. Единственными темными пятнами были жуткие черные полоски, идущие через глаз поперек.