Герман Шендеров – Аврюша (страница 5)

– И глухая, – подвел итог Валик. Обернулся на Стрижака. – Слепая, глухая, сидит здесь запертая в подвале, без света, воды и еды. А мы сейчас закроем дверь, уйдем, и остаток лета будем делать вид, что ничего здесь не видели, да? Или остаток жизни? Так, Дрон?

– А-а-а, да пошел ты нахуй! На словах ты Лев Толстой, а когда Мысин с тебя спрашивать придет – струю по ноге пустишь…

– Кстати. А куда она это… ну, в туалет ходит? – невпопад задумался Кит.

– Под себя, блин! Какая вам разница? Сами выяснить хотите? – Стрижак смотрел на друзей с отчаянием. – Кит, ну ты-то ему скажи! Кит?

Толстяк внимательно смотрел на девчонку, что-то прикидывал в своей щекастой, почти прилипшей напрямую к плечам, лишенной шеи, башке. Наконец, он подошел к стене, куда крепилась цепь, державшая пленницу и с негромким «клак» отцепил ее. Истолковав повисшую в помещении тишину по-своему, прокомментировал:

– Да тут обычный карабин. Сама могла бы отцепиться, наверное…

– Видишь? Значит, ей здесь нормально. Мож живет она тут, не ебу. Валик, я тебя как пацана прошу – давай уйдем, а? – впервые в голосе пробивного и бесстрашного Стрижака друзья услышали просящие и даже жалобные нотки. – Ты ж не знаешь, кто такой Мысин, а я знаю. К нему воры на поклон ходят. И с чехами знается. Знаешь, что чеченцы в войну делали?

– Вроде, они головы отрезают, если их веру не примешь…

– Вот, слыхал, что Кит говорит? Хочешь, чтобы Мысин наши головы на черенки насадил – ворон пугать, а? Валик…

Валик ничего не ответил, лишь подошел к Киту и забрал у него цепь. После чего выстроил очередную неприступную крепость из трех монолитных, непрошибаемых слов-кирпичиков:

– Она. Идет. С нами.

– Да чтоб тебя…

А Валик уже осторожно наклонился к пленнице, положил руку на её синюшное плечо, торчавшее из горловины рваной футболки. Кожа оказалась мраморно-холодной и немного склизкой.

– Больше т-тебя никто не обидит. П-пойдем.

И осторожно дернул цепь. Девчонка не сдвинулась с места, лишь переступила на месте, стуча налокотниками.

– Видишь? Не надо ей никуда. Оставь ты ее…

– Бля, Дрон, хочешь – вали. Я с-сам ее вытащу. Только, знаешь… – Валик злобно прищурился. – Если когда-нибудь Мысин об этом прознает и с меня спросит – я вас всех за собой паровозом утяну. Втроем будем ворон пугать, понял?

– Ах ты сука… – прошипел Стрижак, понимая, что загнан в угол. Сплюнул на пол и тут же боязливо растер плевок – уже не такой беспечный, как пять минут назад. Скрипнул зубами и протянул руку. – Дай сюда!

Схватился за цепь и потянул со всей силы. Девчонка от неожиданности грохнулась подбородком прямо о бетонный пол – с неестественным металлическим «звяк». После поднялась и, будто нехотя, со стуком проползла полметра вперед.

– Кит, помоги!

Толстяк тоже взялся за цепь, перенес свой внушительный вес на левую ногу и потянул. Так, совместными усилиями, девчонку удалось сдвинуть с места. Та неловко перебирала конечностями, мотала головой и стучала об пол наколенниками и налокотниками, будто копытцами – точь-в-точь непослушный теленок. Так ее удалось довести до лестницы. Валик, шедший следом, захлопнул за собой жуткую, обитую жестью дверь. Почему-то ему на секунду показалось, что запер он за собой не затхлую каморку, а наоборот – их путь наружу.

– Не идет! – хрипел Стрижак, натягивая цепь. Вес Кита здесь уже роли не играл – коленями пленница уперлась в нижнюю ступеньку и сидела крепко, точная застрявшая в грязи на дороге через поселок битая отцовская «девятка» – это было до того, как Мысин на свои деньги положил асфальтовое полотно. – Валян, мать твою, чего застыл, помоги! Твоя идея…

– Д-да как я…

– Подтолкни ее, блин!

– К-как подтолкни?

– За бампер, твою бога душу мать! – шипел Стрижак, нервно дергая за цепь.

Бампера у девчонки не оказалось. Зато была бледная задница, полуприкрытая сползшими застиранными трусами. Задержав на ней взгляд, Валик стыдливо отвел глаза, тоже почему-то зашипел в ответ:

– Я н-не могу, она же… На ней штанов д-даже нет!

– Ну так сгоняй на толкучку, купи ей штаны, мы подождем! Или Мысина попроси, он, наверное, скоро приедет.

Валик неловко огляделся, ища хотя бы какой-нибудь мешок или дерюгу, чтобы прикрыть так смущающий его вид, но Мысинский подвал был не чета бабушкиному – здесь все лежало на своих местах, и никаких лишних или оставленных на случай «пригодится» предметов здесь не оказалось.

– Чего ты там топчешься?

Валик, мысленно уговорив себя, что ситуация позволяет некоторые нарушения приличий, присел на корточки и положил обе ладони на тощий девчачий зад, легонько надавил. Эффекта это не произвело.

– Ты ее там гладишь, чтоль? Нормально подтолкни! – хрипя от натуги, ярился Стрижак. Кит тоже пыхтел, но молча; сосредоточенно наматывал на локоть конец натянутой цепи.

И Валик толкнул. Да толкнул так, что сам повалился носом в пол, а указательный палец соскользнул и угодил во что-то мягкое, склизкое и холодное – будто в прокисший фарш. Но приложенного усилия оказалась достаточно. Стрижак сверху удовлетворенно крякнул:

– Пошла, родимая!

И «копытца» застучали по ступенькам. Еще пару раз пленницу приходилось подталкивать, но Валик, наученный горьким – а, скорее даже, солоноватым, с душком, как хамон – опытом теперь упирался в зад девчонке плечом, при этом краснея, как рак, и вовсе не от натуги.

Наконец, они кое-как вывалились на дорогущий, красного дерева, паркет. Стук «копытцев» стал особенно громким, и Валик молился, чтобы твердый пластик наколенников не оставил царапин на досках. Здесь, вне подвала, исходивший от девчонки как будто усилился. Валик никогда раньше не освобождал заложников, просидевших черт знает сколько в подвале, но ожидал, что вонять от них будет потом, мочой, кровью, дерьмом на худой конец. Но запах этой пленницы был иным – сладковатый, приторный и одновременно тошнотворный. Так, наверное, мог бы пахнуть новый шкаф или диван, если бы в него на складе забралась и сдохла внутри мышь или крыса.

– Кажись, ее пытали, – отдуваясь, кивнул Кит на руки девчонки. Ногтей – обгрызенных, крошащихся – был некомплект, и на указательном пальце левой руки и большом правой вместо ногтя синело жуткое полукружие. Валик поспешил отвести взгляд – воспитанный мамой и бабушкой, добрый и жалостливый мальчик, он мгновенно в красках себе представил, как плоскогубцы вцепляются в краешек ногтя и с силой тянут его наружу; кровь выступает по краю, ноготь приподнимается, обнажая нежное ложе, надламывается, и кусок ногтя вонзается прямо под кожу; а аккомпанементом к кошмарному зрелищу выступает надрывный, на пределе легких, крик несчастной. Вспомнив самодовольную, вечно благодушную и чисто выбритую рожу Мысина – с этими его микроскопическими очками, состоявшими будто бы из одних стекол – он аж скрипнул зубами от злости.

– Ничего. Хер с ними с м-ментами. Мы в областную п-прокуратуру пойдем. У меня у б-бабушки знакомая в ад-дминистрации работает. Мысин п-потом лет двадцать света белого не увидит, – Валик наклонился к девчонке и шепнул ей на самое ухо: – Обещаю.

– Слышь, обещатель! Держи цепь, я заебался.

– Да и я, честно говоря… – Кит попытался размотать цепь с локтя, но Стрижак его остановил.

– А ты куда, жиробас? Нет уж, без твоего веса нам ее не сдвинуть.

И тот, вздохнув, вновь потянул пленницу на себя. Та, видимо, смирившись с тем, что ей не дадут спокойно греметь миской в ожидании ужина, уже передвигалась чуть более охотно. Они почти дошли до окна террасы, как вдруг раздался какой-то стук. Все застыли. Внутренности Валика как будто собрались в тугой мячик и, сделав анатомически невозможный кульбит, застыли тошным комом под горлом.

– М-м-мысин! – сдавленно прошипел он.

Стрижак не ответил – кровь отхлынула от его лица, и он напряженно вслушивался. Стучали, кажется, снаружи – за забором металась чья-то тень. Раздался голос:

– Валерий Денисович! Валерий Денисович, вы дома?

Все трое облегченно выдохнули – не Мысин, всего лишь председатель Каляевского садоводства, безобидный пенсионер, направивший неуемную энергию на благоустройство поселка, организационную деятельность и возведение многочисленных запретов для местной детворы. Пленнице же все было совершенно фиолетово – в цвет окрашенной пряди, запутавшейся в ручке мясорубки.

– Приперся, старый хер, – процедил Стрижак. – Давайте по-тихому.

– Валерий Денисович, вы извините, мне показалось, я кого-то видел… Валерий Денисович, у меня тут инициатива одна нарисовалась, там по бюджету сущая мелочь. Я вам обрисую, – не сдавался председатель, продолжая греметь калиткой. Он то и дело хватался за край забора и приподнимался на цыпочках, но, к счастью троицы – а теперь и пленницы – ему не хватало росту, чтобы разглядеть что-либо во дворе.

Стрижак осторожно выглянул из окна, покрутил головой туда-сюда и жестом позвал за собой:

– Давайте обратно к воде. Только тихо. И голову, блядь, голову вниз! – зашипел он на Валика, надавил ему на затылок, заставляя горбиться еще сильнее обычного. – У-у-у, каланча пожарная.

Оскальзываясь на гальке и вполголоса матерясь, они кое-как добрались до реки, но здесь обнаружилось новое препятствие – пленница напрочь отказывалась вставать на ноги. Лишь, когда вода Валику была уже по колено, он догадался обернуться. И действительно, волосы девчонки плавали на поверхности черной паклей, а голова уже полностью скрылась под ряской.